— Но уже скоро, — сказал Фел Дорон, и Эллен услышала в его голосе напряженные нотки.
— Да, скоро, — подтвердил темноволосый воин.
— Вот и хорошо, — сказал Селий Арконий, — думаю, что самое время немного отдохнуть.
Эллен услышала, что кто-то встал, и судя по протяжному довольному стону с удовольствием потянулся. У нее не возникло ни малейшего сомнения в том, что это был ее владелец.
— Как Ты можешь думать об отдыхе? — возмутился мужчина.
— В такое время? — присоединился к нему другой.
— Хм, превосходная идея, — хмыкнул рыжеволосый по имени Боск.
— Поздняя ночь на дворе, так что нам действительно есть смысл сделать вид, что мы отдыхаем, — поддержал его Порт Каньо.
— А когда начнется тревога, мы можем сыграть, будто бы проснулись в испуге, — подхватил идею Фел Дорон.
— Не знаю, как вы, а я точно не засну, — проворчал кто-то.
— Вот и замечательно, будешь присматривать за огнем, — предложил другой незнакомец.
— На ноги, — скомандовал Селий Арконий, и, по тону его голоса у Эллен, даже притом, что из-за одеяла она ничего не видела, не возникло сомнений, что обращался он к ней.
Это был голос того, кто не ожидал колебаний с согласием адресата, и не принял бы никаких колебаний, от слова вообще. Это был голос рабовладельца, обращающегося к своей рабыне. Реакция Эллен была мгновенной. Она поднялась на ноги настолько быстро, насколько позволили мешавшие ей одеяло и наручники. Впрочем, было очевидно, что ее старание, не вызвало ни одобрения, ни даже интереса со стороны мужчин, считавших это само собой разумеющимся, по-видимому, они даже не обратили на это внимания. Такие действия попросту ожидались от той, кто была рабыней. Зато сама Эллен, скрытая одеялом, закусила губу, пораженная тем, как быстро и испуганно она повиновалась. И все же, девушка вынуждена была признать, что если бы он отдал ту же самую команду снова, то, при тех же самых обстоятельствах, она среагирует точно так же, а возможно даже с большим проворством. Это было подобно тому, как если бы скомандовали дрессированной собаке. Эллен вдруг поняла, что ее, как и других женщин, доставленных на Гор для ошейника, выдрессировали повиноваться, причем повиноваться отлично, немедленно и не раздумывая. Насколько отличалось это от того, к чему она привыкла на Земле! Эллен стояла замерев, по-прежнему полностью покрытая одеялом, более того, теперь его складки распрямились и края упали вниз до самых ее лодыжек.
В следующий момент девушка почувствовала, как сильная мужская рука сгребла одеяло под ее подбородком. Ткань затянулась вокруг шеи и плотно прилегла к ее голове. Получилось что-то мало чем отличающееся от стандартного рабского капюшона с ремнем, затягивающимся на шее и кольцом на горле, за которое обычно крепится поводок. Мужчина протащил Эллен несколько ярдов в сторону. Один раз она споткнулась, но рука, собравшая одеяло на ее горле, не дала ей упасть. Когда Эллен почувствовала, что под ее босыми ногами появилась трава, хозяин выпустил одеяло и скомандовал:
— На колени.
Девушка, немедленно и не задумываясь, упала на колени, не забыв расставить их в стороны. Селий стянул одеяло назад так, чтобы оно лежало на плечах его рабыни, укрывая ее тело полностью, но оставляя открытой голову и горло. Он немного придержал ткань на ее шее, а затем отпустил. Одеяло чуть распахнулось спереди, но в целом осталось, как было. Затем мужчина, обеими руками, почти нежным жестом, зачесал назад ее волосы, перебросив их через плечи за спину, заглянул в глаза Эллен, смотревшей на него, испугано и умоляюще. Она была его, но фактически его не знала. Она говорила себе, что ненавидела его, что презирала, но при этом знала себя его собственностью, и по какой-то причине на ее глаза вдруг навернулись слезы.
Селий задумчиво провел кончиками пальцев правой руки по ее ошейнику. Удивленной Эллен даже показалось, что это было сделано почти с любовью. Но затем, по-видимому, придя в себя, он встряхнул головой, словно отгоняя наваждение, и рассмеялся негромко, но грубо, скорее даже безжалостно и беспощадно, а потом, сверкнув глазами, по-хозяйски схватил ошейник. На его лице появилось выражение удовлетворения, и Эллен, внезапно задрожав, поняла, что это был истинный владелец женщин, не принадлежавший к тому виду мужчин, которые могли освободить рабыню. И уж конечно, он не освободил бы ее, только не эту юную, прекрасную варварку, которой она была. В действительности, учитывая реальную возможность владеть ею, разве любой мужчина с рациональным складом ума хоть на мгновение стал бы рассматривать возможность ее освобождения? Эллен вдруг поняла, и это поразило ее до глубины души, что на этой планете она была слишком ценна, слишком драгоценна, слишком желанна, чтобы быть свободной. Быть может, если бы только она была бы упакована, закутана, спрятана в тяжелых одеждах сокрытия? Но, разумеется, только не после того как мужчины хоть глазком взглянули на нее, одетую в короткую рабскую тунику, или увидели ее закованную в цепи на рынке, или выставленную нагой на сцене торгов. Ее лицо, ее рабские формы выдавали Эллен с головой. Слишком очевидно было, что такая как она могла быть только естественной собственностью сильных мужчин. Кроме того, Эллен подозревала, что этот мужчина, ее господин, помимо социальных и институциональных императивов, по некой причине, персонально, глубоко, буквально смаковал обладание ею. Он не позволил бы ей уйти, теперь она была уверена в этом, и это ее пугало, но одновременно необыкновенно волновало ее. Эллен подозревала, что немногие из женщин на Земле, разумеется, кроме рабынь, имели хотя бы отдаленное представление относительно того, что это могло означать, быть столь востребованной, быть объектом такого жестокого вожделения, питаемого рабовладельцем к своей рабыне. Эллен подозревала, что стала для него, «вожделенной рабыней». И он вожделел ее с такой страстью, с такой жаждой, с таким желанием, что нечего было даже сомневаться в том, что она будет сохранена точностью в соответствии с его желанием, его полной рабыня, конечно, до того момента, пока он не пресытится ею, после чего она может быть продана другому.