— Ты можешь приложить его к своей шее и закрыть или отказаться. Тебе решать.
— Я не понимаю, — шепотом повторила она.
Мужчина встал со стула.
— Ну тогда мне пора, — пожал он плечами, и отвернулся. — Я ухожу.
— Подождите, — остановила его женщина взволнованным голосом.
Он обернулся и замер, стоя лицом к ней.
Она никогда прежде не встречала такого мужчину. Она никогда не сможет снова встретить такого мужчину.
В его присутствии она чувствовала, странное головокружение от охватывавших ее эмоций. Она чувствовала себя смущенной, слабой, пораженной осмыслением своей женственности, такой женственности, которой она прежде никогда даже не подозревала в себе. И эта ее женственность внезапно показалась ей не только неотделимой, но и самой важной ее частью, это было драгоценно, замечательно и необходимо. С ней произошло то, чего никогда не случалось прежде. Она вдруг поняла, что в его присутствии, она была той, кем она была, бесспорно, радикально и фундаментально женщиной,
Она взяла ошейник и, обойдя стол, неуклюже встала перед ним. Позже ей предстояло научиться красиво двигаться и стоять перед мужчинами. На его фоне, рослого и мужественного самца, она казалась очень маленькой и женственной.
— Пришло время, отбросить свои теории и изучить реальность и мир, — сказал ей работорговец.
Женщина держала ошейник двумя руками, жалобно глядя на него снизу вверх.
— Что я должна сделать? — спросила она.
Мужчина указал на ковер между ними, и она едва понимая, что делает, дрожа от бушевавших в ней эмоции, до сего момента испытанных ее только в своих снах, этих причудливых коридорах правды, опустилась перед ним на колени.
— Теперь Ты там где должна быть, на своем месте, — констатировал он, — женщина, стоящая на коленях перед мужчиной.
— Кто Вы? Что Вы? — в отчаянии спросила она.
— Я — работорговец, — не стал скрывать он, — с планеты называемой Гор.
— Нет такого места, — прошептала женщина.
— Ты сможешь лучше судить об этом, — улыбнулся работорговец, — когда окажешься прикованной цепью к гореанскому рабскому кольцу. Голой.
— Я…? Прикованной цепью? Голой? — эхом повторила она, сжавшись под его пристальным, оценивающим взглядом.
— Да, тебя можно счесть приемлемой, — вынес он свой вердикт.
Слезы полились из глаз, стоявшей перед ним на коленях женщины. Наконец, она нерешительно протянула ему ошейник.
— Э, нет, — протянул он, — я не собираюсь облегчать это для тебя. Ты сама должна надеть его на свою шею и запереть, если, конечно, Ты этого желаешь.
И она сделала это.
— Замок, должен быть сзади, — подсказал мужчина.
Женщина подняла руки и повернула ошейник, тем самым наилучшим образом продемонстрировав прелесть окружения шеи стальной полосой.
— Твои груди, — обратил внимание работорговец, — Соблазнительно поднимаются, когда Ты делаешь это.
Она была поражена, услышать такое. Впервые ее женственность была столь небрежно отмечена и оценена.
На лицо была некоторая нелепость происходящего, странный диссонанс строгого пиджака и юбки с гореанским рабским ошейником одетыми на стоявшей перед ним на коленях женщине. Она смотрелась бы менее странно и гораздо естественней и лучше, предположил работорговец, если бы на ней была надета туника, лоскут рабского шелка или возможно еще лучше ничего кроме ошейника.
— Объяви себя рабыней, — потребовал мужчина, — но только если Ты сама этого желаешь.
— Пожалуйста! — всхлипнула она.
— Только если Ты сама желаешь, — повторил работорговец.
— Я — рабыня, — выдавила женщина.
— Ты — рабыня, — подытожил он.
Рабыня жалобно посмотрела на него.
— Что сделано, то сделано, — объявил работорговец. — У тебя нет власти отменить произошедшее. Ты понимаешь меня, девка?
— Девка? — ошеломленно повторила она, но мужчина даже не потрудился отвечать на такую банальность. — Да, я — девка.
— И девка понимает?
— Да, — прошептала она, — девка понимает.
— Ты — невостребованная рабыня, — сообщил работорговец. — А невостребованная рабыня является объектом предъявления права собственности.
— Предъявите на меня права, — попросила женщина.
— Ты умоляешь меня об этом? — уточнил он.
— Да!
— Я заявляю на тебя свои права.
— Я востребованная! — негромко проговорила она, с благодарностью и облегчением, и по ее щекам покатились слезы.
— Чья Ты? — спросил работорговец.
— Ваша! — ответила рабыня.
— Моя?
— Ваша, Господин, — исправилась она.
— Несомненно, это был первый раз, когда Ты адресовала это слово мужчине, — заключил он.