— Да, Господин, — подтвердила рабыня. — Ведь прежде у меня никогда не было Господина.
— Твои теории возмутили меня, — предупредил ее мужчина. — Соответственно, я не думаю, что твоя неволя, по крайней мере, в начале, будет легкой.
— Все будет так, как пожелает Господин, — покорно заверила его рабыня.
Мужчина повернулся, и сделал шаг к двери, собираясь уходить.
— Господин, — окликнула его она. — Я могу подняться?
Он улыбнулся, заподозрив, что в своих мечтах и фантазиях, она уже много раз была рабыней.
— Да, — бросил работорговец, даже не обернувшись, и вышел за дверь, а его рабыня вскочила и поспешила за ним.
Говорят, он решил оставить ее себе. А еще Эллен слышала, что она стала одной из самых восхитительных среди домашних и стойловых рабынь в Венне, городе, расположенном несколько севернее Ара, знаменитом его тарларионовыми бегами.
Эллен почувствовала на себе оценивающие взгляды мужчин и опустила голову.
— Я был первым, — объявил Мир, — кто поставил ее на то место, на котором ей надлежало быть, в ошейнике у ног мужчин.
— Подозреваю, что мужчины на Земле должны быть идиотами.
— Многие, несомненно, — согласился Мир.
— Но если тебя так удивило то, как хорошо она исполнила танец, это значит, в твоем доме она не танцевала, я прав? — спросил представитель.
— Совершенно верно, — подтвердил работорговец.
— Зачем же Ты тогда, отправил ее танцевать?
— Я ожидал, что это станет для нее проблемой, — ответил Мир. — Особенно в круге Ба-та. Я хотел не только дать ей опозориться, но и сделать последствия ее неудачи ужасными для нее. Я хотел, чтобы ее выступление, танец простой необученной земной девки, стал пародией на искусство, оскорблением для круга, должным привести в ярость тех, кто понимает в этом. Таким образом, она была бы быть не только унижена тем, что она должна танцевать как рабыня, но, вдобавок к этому, испытать мучительный для женщины позор и оскорбление, оказавшись не в состоянии доставить удовольствие мужчинам, станцевав настолько ужасно. Я пришел туда рассчитывая насладиться тем, что увижу, как ее будут долго и вдумчиво стегать плетью за то, что столь недостойная рабыня безрассудно вторглась в круг Ба-та.
Эллен задрожала. Какой жути она избежала в тот раз, как ужасно было бы оказаться под плетью! Был ли конец, спрашивала она себя, у ненависти и мести Мира?
Как же мало он, оказывается, знал о ней!
Доставив Эллен на Гор, к ее ошейнику, что он, несомненно, сделал ради своего удовлетворения, удовольствия, развлечения и мести, он поместил ее, полностью и непоправимо в такую ситуацию, которая, как ему казалось, должна стать ужасом, унижением и горем для любой женщины. Особенно для такой как она. Он бросил ее в ситуацию тотальной неволи, повиновения, страха, подчинения, беспомощности и служения, ситуацию, в которой женщину могли купить и продать, ситуацию, в которой она будет не больше, чем товаром, мясом для ошейника, уязвимым и бесправным, ситуацию, в которой ее ждали конура и клетка, цепи и плети. Таким образом, в его намерения входило обеспечить ей жизнь непередаваемого ужаса и страданий, мольбы, оскорбления и позора, жизнь рабыни, что, как он предположил, было бы самым несчастным существованием для человеческой женщины, и особенно для такой как она.
«Но как плохо он, оказывается, понял меня тогда, и понимает до сих пор», — подумала Эллен.
Теперь она была уверена, что он не сам понимая того, неумышленно и, несомненно, совершенно против своего желания, привел ее не к страданию и уничтожению, но к счастью, которого она до настоящего времени не понимала, и даже не представляла, что оно может существовать, он привел ее к обилию и полноте жизни, о возможности которой она не могла даже мечтать, он привел ее к радикальной, фундаментальной, глубинной женственности, привел ее к удовольствию и радости, привел ее к свободе ошейника.
«О, да, — думала Эллен, — я познала ужас ошейника. Конечно, теперь я знаю, что это такое особенно ясно, поскольку рядом есть мужчины, которые хотят убить меня. Однако в данной ситуации, для меня мало что отличалось бы, будь я свободной женщиной. Более того, зачастую, если не всегда, рабыня оказывается в большей безопасности, по сравнению со свободной женщиной. Рабыня — домашнее животное, а следовательно, вряд ли будет убита. Она с большей вероятностью просто перейдет к другому хозяину, как это могло бы произойти с кайилой или тарском. Не потому ли свободные женщины в захваченном врагом городе, зачастую сами срывают с себя одежды и выходят к завоевателям голыми, прося сохранять их рабынями? А разве другие не надевают на себя ошейники, пытаясь скрыться среди рабынь? Правда, в этом случае их хватают, раздевают и вяжут сами рабыни, чтобы представить их солдатам завоевателей, раскрыв их обман. А уж как те рабыни наслаждаются, получив право первыми пройтись плетью по спинам своих бывших хозяек! Безусловно, рабыня и ее жизнь, принадлежат владельцу. Но разве может быть иначе? Обычный страх рабыни прост — она боится оказаться не в состоянии в том или ином аспекте доставить удовольствие господину, за что она может и должна ожидать наказания».