В этом мире мужчины были господами, по крайней мере, для таких женщин как она. Такова была простота и ужас этого.
— Тебе было сложно произнести это слово? — поинтересовался он.
— Нет, Господин, — прошептала женщина.
— Рабыня, — последовала его презрительная усмешка.
— Да, Господин, — шепотом признала она, опуская голову и чувствуя, что это было правдой, но одновременно и то, что в этом не было ничего неправильного, что это было не то, чего следовало бы стыдиться, конечно же нет, особенно, если ты такова на самом деле, если ты была рабыней.
А некоторые люди, несомненно, именно такими и были, подумала женщина, тем более что за прошедшие несколько дней она уже узнала, что была одной из них.
И надо признать, что ее охватывало необъяснимое волнение, когда она адресовала это слово ему, впрочем, как и любому другому мужчине.
Кстати ей уже популярно объяснили, что она должна обращаться к любому свободному мужчине, только как к «Господину», а к любой свободной женщине, хотя в этом мире с таковыми ей еще сталкиваться не приходилось, как к «Госпоже». Правда, от одной мысли о свободных женщинах у нее возникало чувство некоторого неудобства. Как то они будут относиться к ней, узнав, что она всего лишь рабыня?
За этот последний период своего обучения она окончательно пришла к пониманию того, что именно быть рабыней для нее будет наиболее правильно и естественно. Причем теперь ее обучение, за исключением разве что языковых тренингов, сильно отличалось от всех предыдущих уроков. Ей преподавали, как следует вставать и стоять на коленях, как двигаться, лежать, снимать с себя одежду, как предоставлять себя для связывания, как приветствовать мужчин, и даже тому, как правильно войти и выйти из комнаты. И еще много чему. Например, ее научили различным формам уважения и почтения. Теперь она могла одеть и раздеть мужчину, причем, смогла бы сделать это одними зубами, если бы ее руки были связаны сзади. Ей преподавали, как использовать различные части ее тела, например, язык и волосы. Она научилась тому, как передвигаться на четвереньках, приносить плеть в зубах, и как просить о наказании, правда она искренне полагала, что будет избавлена от необходимости использовать это знание на практике. Теперь она смогла бы так облизать и поцеловать плеть, что довела бы мужчину до потери контроля над собой. Она изучила то, как надеть на себя цепи, чтобы закрыв их, уже не быть в силах освободиться самой. Она изучила как, стоя на коленях перед мужчиной, брать еду с его руки. Она узнала, как надо есть из миски, стоящей на полу, не используя руки. Ей преподали, как следует лежать на мехах, на полу, в ногах кровати господина, прикованной там к рабскому кольцу цепью за шею, чтобы это выглядело максимально возбуждающе и провоцирующе. Ее научили тому, как красиво выпрашивать разрешения подняться собственно на кровать, чтобы служить. Ей преподали, даже то, как правильно подносить мужчине сандалии, опустив голову вниз, на четвереньках, держа их в зубах. Она узнала, с какой ноги следует начинать обувать его, каким образом следует завязывать шнурки и как целовать сандалии, выражая благодарность за то, что ей разрешили выполнить эту незамысловатую работу.
— Как тебя зовут? — спросил он.
Женщина пораженно подняла взгляд не него. Разумеется, это был тест.
— Как понравится Господину, — ответила она. — Меня еще никак не назвали. Сейчас я всего лишь безымянная рабыня.
Мужчина откинулся на спинку кресла.
На мгновение у нее перехватило дыхание. В ее мозгу вдруг мелькнул вопрос, а было ли у нее имя в тот момент, когда на ее прежней планете, на ее ноге защелкнулся анклет. С одной стороны, и ее, конечно, можно было бы простить за это, поскольку в то время она еще не могла этого понять, она потеряла право на свое имя задолго до этого момента, возможно даже за многие месяцы до того как она снова, спустя многие годы повстречала в опере молодого человека. Ее имя было отобрано у нее в то самое мгновение, когда на неком документе, возможно одном из многих ему подобных, кто-то поставил свою размашистую подпись и резко шлепнул по нему печатью. Вот с того времени и далее, по крайней мере с чьей-то точки зрения, она стала безымянной рабыней, хотя по понятным причинам, тогда еще совершенно этого не осознающей.