И вот теперь, когда она пишет эти строки, ее мучит вопрос, что если кто-то из вас, читающих это, читающих это там, уже теперь, сама того не ведая, может быть в том же положении, в каком она была тогда. Возможно, точно так же, как и ее, вас, не предупреждая и не спрашивая разрешения, уже обследовали и отобрали. Возможно, вас заметили на работе, скажем, в офисе, или в супермаркете, когда Вы делали покупки, или на улице, или за рулем. Быть может, вам не стоило носить те шорты или обнажать живот, зачесывать волосы таким способом или носить тот обтягивающий костюм мужского покроя, двигаться в той бесцеремонной манеру или резко разговаривать с таксистом. Как знать, может виной тому стала некая неприметная деталь. Возможно, когда-то, зайдя в коктейль-бар, в коротком сексапильном платье с шифоном, Вы повели себя излишне оживленно, а может не стоило быть столь очаровательной, как не стоило и надевать так близко к горлу те три нити жемчуга, подчеркнувшие вашу шею почти как рабский ошейник. Но может всему виной была просто ваша внешность, внезапно поразившая кого-то своей выразительностью и значимостью, и Вы ничего, ни поделать с этим, ни предотвратить этого не могли, а может кого-то заинтересовало то, как Вы двигались, или как произносили то или иное слово, фразу. Кто может знать, что именно является значимым для них? Возможно, вами заинтересовались и сделали пометку в записях. Возможно, вас сняли на камеру, и даже не раз, скажем, в разное время в течение дня, при разном освещении и с разных ракурсов, и фильмы эти были просмотрены в неких тайных кинозалах. Так что, не стоит исключать того, что Вы, сами того не ведая, уже сейчас так же, как некогда я, стали одной из тех, кого решено забрать и перевезти на чужую планету. Возможно, Вы, как когда-то я сама, в этот самый момент, уже являетесь не больше чем безымянной рабыней.
Впрочем, в тот момент женщину больше интересовало, дадут ли ей сейчас какое-либо имя. И конечно, она уже понимала, что это имя, как, например, ножной браслет или ошейник, было бы просто «надето» на нее. Это было бы просто рабской кличкой данной ей решением рабовладельца, имя являвшееся результатом его прихоти или каприза, и которое он по тем же причинам в любое время мог бы изменить. И все же это было бы ее имя, хотя, конечно, ее оно было бы ровно настолько, насколько кличка данная свинье или собаке, были бы их именем.
Но, в тот момент, он так и не назвал ее. Еще на некоторое время, ей предстояло оставаться безымянной рабыней.
А еще ее интересовало, почему на этот раз в комнате было так много людей?
Мужчина как раз отвернулся от нее и общался с собравшейся вокруг него толпой. Он говорил на языке, уже изученном ей в достаточной мере, но делал он это слишком бегло. Так что ей, стоящей на коленях, несмотря на то, что она прилагала все усилия, не удавалось уловить смысл его повествования. Единственное в чем женщина была уверена, это в том, что она, так или иначе, фигурировала в его рассказе. То и дело, то один, то другой, то мужчина, то женщина, оборачивались и, глядя на нее, смеялись. Признаться, это сильно ее смущало. В его языке присутствовал небольшой акцент. Ей подумалось, что даже если бы она его не знала прежде, то была бы в состоянии достаточно точно определить, что его родным языком мог бы быть английским. Безусловно, за время нахождения в этом доме ей довелось слышать множество различных акцентов, и даже, насколько она смогла различить среди тех, кто для кого этот язык был родным. Вероятно, они прибыли из различных областей или происходили из групп общества.
Замечания мужчины, к ее беспокойству, встречались с большим весельем.
Наконец, он закончил, и взгляды всех присутствовавших скрестились на ней. Она вдруг стала центром внимания. Это заставило ее почувствовать себя, в этой крошечной тунике, бывшей всем, что она носила, за исключением браслета на ноге, стоящей на коленях на мраморном полу, необыкновенно уязвимой перед ними. Ее тело начало неудержимо дрожать. Конечно, подумала она, для рабынь было более распространено стоять на коленях у одной из стен, стараясь быть неприметной, ожидая приказа служить.
— Ты поняла то, что о чем я говорил? — спросил он у нее, перейдя на английский.
— Очень немногое, — ответила женщина на своем новом языке.
— Я рассказал им, — пояснил он, — о том патологическом мире, из которого Ты происходишь. Я рассказал им, что когда-то Ты была учительницей. Увы, мне сложно было объяснить им достаточно ясно, что Ты, когда мы повстречались впервые, была молодой и самодовольной, новоиспеченной доктором философии со степенью в области гендерных исследований. Это понятие не так-то легко передать на гореанском.