Эллен, лежавшая у его бедра, закусила губу и подавила рыдания. Слезы полились по ее щекам. В раздражении и расстройстве она откатилась от него и с одеяла, и растянулась на влажной от росы траве, прижимаясь щекой к земле. Не выдержав, рабыня затряслась от рыданий. Соленой от слез щекой она чувствовала узкие, волокнистые, прохладные, напитавшиеся предрассветной влагой, живые стебли.
«Он не связал меня, он не заковал меня, — думала Эллен. — Он так высокомерен, так уверен во мне! Возможно, я убегу! Я могу показать ему! Я могу научить его не считать меня чем-то само собой разумеющимся! Он что, думает, что я — рабыня? Хотя о чем это я? Увы, я и есть рабыня! Пусть он проснется и обнаружит, что меня нет! Как он обращается со мной! Я не хочу быть рабыней! Я несчастна! Но куда мне, рабыне, бежать? Хочу ли я заблудиться в степи, или быть съеденной ненасытным слином? На мне рабская туника, клеймо и ошейник! Для меня нет никакого спасения в этом мире! Нет никакого спасения для гореанской рабыни! Даже если меня не съедят, я не умру от истощения, жажды или голода, то меня поймают и снова объявят собственностью, если не он, то любой другой, как ничейную кайилу. Разве мой ошейник не указывает на меня, как на рабыню? И даже если я смогла бы так или иначе избавиться от него, что мешает мужчине просто схватить мою ногу и осмотреть бедро, найдя на нем клеймо? Это не составило бы труда. Клеймо ясно отмечает меня. А что, если он, мой хозяин, преследовал бы и поймал меня? Какова была бы моя судьба в этом случае?»
Кожей своей щеки Эллен чувствовала мокрую траву. Она теперь не лежала на одеяле у бедра своего господина.