— Простите меня, Господин, — еще шире улыбнулась Эллен.
Мужчина сорвал с себя тунику и одним прыжком оказался рядом с рабыней. Рывком подняв ее с колен, он заглянул в ее глаза, и у Эллен перехватило дыхание, от того с какой свирепостью и страстью рассматривал ее хозяин.
— Господин! — вскрикнула она, брошенная к его ногам.
Селий присел рядом с ней, упавшей на четвереньки, а затем толкнул ее, повалив на живот, и разорвал ее тунику. Два узких, тонких клочка шелковой ткани отлетели назад и словно сорванные цветы упали на узкие темные доски. Мужчина яростным рывком перевернул Эллен на спину и, встав коленями по обе стороны девичьего тела, прижал ее запястья к полу своими большими руками. Рабыня немного дернулась и подняла на него глаза. Селий Арконий усмехался глядя на ней сверху вниз. Неотразимый, ошеломительный, сильный, красивый зверь, зрелый, страстный, похотливый, высокомерный монстр! Как нарочито он разглядывал свою собственность, с каким явным необузданным наслаждением! Он лучше чем кто бы то ни было знал о значении ошейника на ее горле, и о том, что она принадлежала, что она была в руках ее господина, беспомощно и очаровательно в руках своего владельца.
— Я люблю Вас, Господин, — прошептала Эллен.
— Тебе не кажется, что это несколько самонадеянным и высокомерным, осмеливаться произносить такие слова своему владельцу?
Рабыня часто беспомощно и безнадежно любит своего владельца, зачастую это выглядит очень трогательно. В конце концов, это его ошейник находится на ее шее. Но она всего лишь рабыня, прекрасное имущество, красивое животное, ходкий товар, униженный предмет торга, неизмеримо ниже свободного человека, недостойный даже упоминания рядом со свободным человеком, за исключением того, что она для него может оказаться кое для чего полезной, удобством, удовольствием или прибылью. Вот так, рабыня может стоять на коленях перед своим господином, смотреть на него сквозь слезы, ее сердце может биться только для него, как может это делать только сердце рабыни, и это очевидно для него, но она знает, что его любовь должна быть сохранена для того, чтобы быть отданной свободной женщине, а не рабыне, не животному, которое он мог бы получить на любом рынке. Так что даже если она и ворчит про себя, но не осмеливается надеяться на его любовь. Она, сознавая пропасть, лежащую между ними, свою низость и никчемность, опасается давать волю своему сердцу. Впрочем, хозяин обычно прекрасно знает о ее чувствах, но каким оскорбленным и разъяренным он может быть, если она окажется настолько неблагоразумной или смелой, чтобы выразить их словами!
— Простите меня, Господин, — прошептала Эллен.
— Как смеешь Ты любить свободного мужчину?
— Неужели самка слина не может любить своего хозяина?
— Самка слина — прекрасное животное, — сказал Селий. — А Ты — простая рабыня.
— Простите меня, Господин.
Однако, Эллен не думала, что он был рассержен на ее заявление.
— Возможно, мне следует выпороть тебя и продать, — проворчал он.
— Пожалуйста, не делайте этого, Господин, — взмолилась рабыня.
— Что-то я смотрю, тебя не очень напугала возможность того, что я могу продать тебя, — заметил мужчина.
— Конечно, я ведь рабыня, и я в полном распоряжении Господина.
— Но Ты, кажется, не боишься, что я продам тебя.
— Господин может сделать со мной все, что пожелает, — сказала Эллен, — но я надеюсь, что он не станет продавать меня.
— Тем не менее, это может быть сделано с тобой.
— Это известно вашей рабыне, Господин, — заверила его она.
— Почему бы тогда мне не продать тебя? — поинтересовался Селий.
— Я думаю, что у Господина может возникнуть трудность, с возмещением его потерь, — улыбнулась она. — Разве он не был готов заплатить за меня что-то около двадцати одного тарска, причем серебром?
— Несомненно, я сильно и по-глупому переплатил бы, — буркнул мужчина.
— Да, Господин, — согласилась девушка.
Многие из девушек, которых она знала, причем превосходных рабынь, качественных шлюх, уходили с торгов всего-то от полтора до трех серебряных тарсков. Однако она не забыла, что прежде чем Мир и Селий Арконий вступили в состязание за одну рабыню, смазливую, сероглазую брюнетку, выставленную на сцену аукциона, последнее предложение цены за нее равнялось пятнадцати серебряным тарскам. Тем не менее, она сама считала, что пятнадцать серебряных тарсков было, конечно, чрезмерно.
Здесь все, конечно, очень сильно зависит от места, количества монет в кошельке, числа претендентов, азарта предложения цены и так далее.