С некоторых пор она стала завидовать им из-за их ошейников. Как видно не на всех животных надевают ошейники, а лишь на особенных. Это было видимое свидетельство того, что они чего-то стоили. Они были признаны представляющими интерес, достойными того, чтобы их купили и ими владели. Таким образом, ошейник — это своеобразное наглядное свидетельство признания ценности. Ужасным оскорблением в этом мире было бы сказать свободной женщине, что она не заслуживает ошейника. Правда, при этом остается открытым вопрос, как можно было бы узнать это, если ее никто не видел без вуали?
А вот у нее самой был только ножной браслет, роль которого, как ей казалось, была скорее информативной, чем какой-либо еще. Это был немногим более чем способ отследить ее внутри этого дома, безотносительно того вида дома, которым он мог бы быть.
Почему они не позволили ей просто встать на колени, или постоять неприметно у стены, едва замечаемой, почтительно склонившей голову, но готовой быть вызванной щелчком пальцев свободного человека?
— Девка! — бросил ее владелец, и она испуганно подняла на него взгляд. — Сейчас Ты будешь выступать для нас, но прежде скажи, как твой гореанский?
— Недостаточно хорош, Господин! — вынуждена был признать женщина.
— Тем не менее, тебе придется использовать его, — сообщил мужчина. — Очень немногие из здесь присутствующих, смогут понять английский язык.
— Что я должна делать? — растерянно спросила она.
— Мы — твои студенты, мы — твой класс, — сообщал он ей. — Ты будешь читать нам лекции. Расскажешь нам всем о мужчинах и женщинах, о социальных артефактах, об их значении, и прочих фактах, о том, насколько все условно, политизировано и непостоянно, о том, что у человеческой разновидности, единственной среди всех прочих, нет никакой связи с природой, о том, что генетика бессмысленна, биология ложна, а эндокринология неважна, и так далее, и тому подобное. Не забудь поведать про то, что что-либо может быть чем-то, все — ничем, а ничто — всем, и про то, что истинное — ложно, а ложное — истинно. Подними наше сознание, познакомь нас, переделай нас.
Женщина затихла, от испуга забыв даже дышать. Конечно, он говорил с ней, используя английский.
— Эти предметы одежды, — указал товарищ, одетый в синее с желтым, — фактически не скрывают ее фигуру. Конечно, ее очарование видимо под ними невооруженным взглядом.
— Уверен, что она знала об этом, — кивнул молодой человек.
— Вещицы на ее ногах смотрятся привлекательно, — отметил другой.
— Как она может удерживать волосы в такой прическе? — полюбопытствовал третий.
— А личико у нее ничего, смазливое, — похвалил четвертый.
— Да и фигура что надо, миниатюрная, аккуратная и соблазнительная, — признал пятый.
Молодой человек поднял руку, призывая всех к тишине. Разумеется, все эти короткие реплики были сделаны по-гореански. Они говорили небрежно, совершенно не принимая во внимание тот факт, что она могла понять их. Однако к настоящему времени ее гореанский уже был достаточен, чтобы до нее доходил смысл их фраз. Женщина слушала их со смешанными чувствами и предчувствиями. Странное это дело, слышать о себе такие замечания, такие объективные и небрежные. Они что, не знали о том, что она была человеком? Они что, решили, что она — предмет, выставленное напоказ животное?
— Начинай, — небрежно бросил молодой человек.
Нерешительно, дрожащим от испуга голосом, она начала.
— Как я тебе сказал, — сразу прервал ее молодой человек, перейдя на английский.
У женщины вырвался горестный стон. Для нее стало предельно ясно, что в намерения мужчины входило заставить ее честно и открыто дать всем присутствовавшим в комнате ясное понимание того, что она преподавала в течение многих лет. Того, что ее коллеги по движению ожидали от нее. Того, что ей было рекомендовано представлять. Того, на чем зиждились ее положение, репутация и престиж. Того, на чем были основаны постулаты, которые она в изобилии издавала в журналах, издаваемых определенно для того, чтобы приспособить и подогнать такие представления под идеологию, которой она, фактически, отдала свою жизнь.