А кроме того, мужчины, эти тщеславные животные, обожают хвастаться своим имуществом.
О, она нисколько не сомневалась, что ее господин наслаждался, выставляя свою рабыню в выгодном свете, но также она была уверена, что удовольствие, им получаемое в этот раз, выходило далеко за рамки простого удовлетворения и тщеславия от демонстрации своей собственности. Можно было быть уверенной, что на этот раз на это накладывалось ощущение ликующего триумфа, имевшего прямое отношение к их биографиям. Для него это был не просто вопрос показа, но триумфа, сладкого вкуса полной победы! Она выставлялась напоказ, пусть это и было понятно только двоим из присутствовавших в комнате, скорее как порабощенный антагонист, завоеванный противник, бывший непримиримый оппонент, ныне побежденный и беспомощно порабощенный. Представьте себе, если хотите, аналогию с некогда надменной и тщеславной принцессой, армии которой уже разбиты и рассеяны, прикованной цепью к колеснице генерала, и теперь ведомой голой во время его триумфального шествия мимо ликующих толп. И как скоро в такой ситуации она начнет мечтать о том, чтобы весь этот шум, напор толпы и хриплые крики прекратились, и ей позволили бы, став простой незначимой рабыней, просто затеряться среди других невольниц и стать тем, чем она, в ее цепях, теперь была, женщиной и законной собственностью мужчин.
Она часто задавалась вопросом, задумывался ли он, еще тогда, в прежние времена, глядя на нее в аудитории, над тем, на что она могла бы быть похожей, нагой, заклейменной и в ошейнике. Быть может, уже тогда, когда она расхаживала перед студентами, он представлял, как она выглядела бы, делая это нагой, с клеймом на бедре и ошейником на горле. Она более не носила анклет. Но его не снимали вплоть до того момента, пока ей не выжгли клеймо и не надели ошейник. Так что, на ее теле всегда имелся, некий символ неволи.
— Значит, получается, — усмехнулась женщина, — что Ты, Эллен — всего лишь домашняя скотина, только смазливый маленький кусочек домашнего скота. Всего лишь домашнее животное, маленькое соблазнительное клейменое домашнее животное!
Глаза Эллен тут же заполнились слезами. Как ее хотелось в этот момент провалиться сквозь пол, убежать отсюда куда угодно, но она вынуждена была стоять там, где она стояла. Ее ошейник и клеймо обязывал к этому. Все, что она могла сделать, это бросить жалобный, умоляющий взгляд на своего господина.
— Ответь нашей гостье, Эллен, — довольно любезно сказал тот.
— Да, Мадам, — наконец выдавила из себя Эллен.
— Пожалуйста, простите Эллен, — сказал Мир, ее хозяин, женщине. — Она не так долго пробыла в ошейнике. Многое ей пока в новинку. Вероятно, она еще не до конца понимает значение стальной полосы на своем горле и отметины на бедре.
— А разве это не необычно, что у она прислуживала нам раздетой? — полюбопытствовала гостья.
— Гореанские банкеты зачастую обслуживаются нагими рабынями, — пояснил Мир.
— Почему? — осведомилась женщина, и в ее голосе прорезались сердитые нотки.
— Это улучшает аппетит, — улыбнулся Мир.
— Ну уж конечно! — не скрывая раздражения, буркнула она.
Ее официально одетый компаньон, в целом предпочитавший сохранять молчание, но то и дело бросавший жадные взгляды на Эллен, усмехнулся.
— И не надо его поддерживать, — упрекнула его женщина.
— Вы не мужчина, — пожал он плечами, — так что вам не понять, как это приятно, когда тебя обслуживает обнаженная рабыня.
— Нисколько в этом не сомневаюсь, — холодно отозвалась его компаньонка.
— Смею вас заверить, что рабыне это тоже может доставлять не меньшее удовольствие, — заметил Мир. — Трудно описать, какое обилие теплых и восхитительных эмоций может дать ей то, что ей оказана честь приблизиться к владельцам, и дано разрешение служить им, понимание того, что она нужна и желаема, удовлетворение то того, что ей позволили показать себя, что она находится на своем месте предписанном природой, как признанная и цельная женщина перед сильными мужчинами.
— Несомненно, — сердито проворчала женщина.
Эллен не могла не признать, что женщина была очень красива. Ее вечернее платье на бретельках выгодно подчеркивало очаровательную широту и мягкость ее плеч, возможно, даже излишне соблазнительно подчеркивая. Очарование ее грудей было открыто достаточно, но утонченно и не вульгарно. Несомненно, это была женщина острого ума и тонкого вкуса. Ее компаньон, казалось, был неспособен оторвать от нее своих глаз. Из украшений на женщины была только одна нитка жемчуга, плотно охватывавшая горло.