— Ты можешь пожалеть об этом, — предупредил ее мужчина.
— Но Вы же сами меня этому научили, — напомнила она, — по крайней мере, до некоторой степени. Я стала замечать, что теперь двигаюсь определенными способами, совершенно не замечая этого, без участия сознания. Не даже больше не надо задумываться об этом. Учитывая то, как меня дрессировали, как еще я могу двигаться, кроме как так, как я теперь это делаю? Конечно же, Вы не возражаете. Кроме того, разве если бы я не двигалась таким образом, если бы я не двигалась в естественной для моего тела манере, разве не была бы я за это наказана?
— Продолжай работу, — бросил Мир.
— Я скоро закончу, — заверила его она.
В это время она этого еще не знала, но многие гореане запросто могут отличить свободных женщин от рабынь, даже когда последние одеты в предметах одежды первых, настолько пропитались они женственностью, настолько стала она их второй натурой, настолько очевидна она в рабынях. Иногда беглые рабыни, пытаясь сбежать от ненавистных рабовладельцев, одеваются в одежды свободных женщин, но их тут же останавливают и просто раздевают, находя под одеждой их клейма и ошейники. И тогда их ждет возвращение к ужасному «милосердию» их хозяев. Предметы одеяний свободных женщин и рабынь, кстати, разительно отличаются друг от друга. Туалеты рабынь намного короче и намного более открыты. Кстати, рабыню запросто могут убить за то, что она наденет платье свободной женщины. А вот обратное, вполне допустимо, и свободная женщина может переодеться в одежду рабыни. Хотя это и осуждается. Кроме того, это довольно опасно. Многие из свободных женщин, переодевшихся в такие одежды, полагая, что это не более чем простое приключение, и намереваясь пробраться в места, запретные для них, например, увидеть внутренности пага-таверн, к своему ужасу, беспомощно извиваясь, чувствовали, как им затыкают рот, завязывают глаза, и стягивают руки веревки работорговцев.
Кроме того, рабыни и рабы могут быть убиты за одно только прикосновение к оружию.
Эллен не сомневалась в том, что ее хозяин серьезно ей заинтересовался. И конечно, почувствовав его интерес к себе, она больше не пыталась притворяться испытывающей тревогу или негодование. Такие лицемерие и обман для рабыни недопустимы. Теперь она отлично знала, что к ней, как к рабыне могут проявить интерес. Фактически, учитывая ее красоту, текущий статус и положение, для нее было само собой разумеющимся, чувствовать к себе интерес мужчин. А разве нашелся бы такой мужчина, который не нашел бы рабыню интересной, особенно такую как она? Как нахально, и одновременно с каким удовольствием теперь рассматривали ее мужчины! Более того, теперь она сама ожидала, что ее будут рассматривать именно так, и даже надеялась на это. В действительности, ей стоило опасаться как раз таки обратной ситуации, то есть того, что на нее не будут заглядываться, что она не сможет привлечь к себе интерес. Сама ее жизнь, насколько она теперь знала, могла зависеть от таких мелочей.
— Возможно, давно, — осмелилась заговорить Эллен, — Вы представляли, как я могла бы выглядеть, будучи голой рабыней, вашей рабыней, покорной, выполняющей ваши распоряжения, и не имеющей никакого иного выбора, кроме как двигаться перед вами как рабыня.
— Ты еще не закончила свою работу, — указал он.
— Безусловно, — продолжила женщина, — Господин тогда, скорее всего, не знал того, на что я могла бы быть похожей в восемнадцатилетнем возрасте.
— Кажется, что моя рабыня слишком разговорчива, — намекнул Мир.
— Я надеюсь, что Господин не разочарован телом своей восемнадцатилетней рабыни, — сказала она.
— Ты — весьма привлекательна для восемнадцатилетней рабыни, Эллен, — признал мужчина.
Наконец, она закончила с уборкой стола, переставив последние тарелки на столик на колесах. «Как странно, — подумала она, — что у меня оказалось это восемнадцатилетнее тело. И все же оно — мое, или, возможно, лучше было бы сказать, оно теперь то, чем являюсь я. Безусловно, шея этого тела украшена рабским ошейником. Или, может лучше сказать, что это на меня саму надет рабский ошейник? Или, что я сама, та, кто я есть теперь, украшена рабским ошейником?».
Эллен по-прежнему не осмеливалась признаться ему, что она полюбила носить рабский ошейник. Полюбила быть рабыней. Она не осмеливалась рассказать ему, что теперь она пришла к тому, что готова признать себя прирожденной рабыней, которая со всей уместностью и по праву, должна носить этот ошейник. Она полюбила свой новый статус и свой ошейник. Но как сказать об этом ему? Как он, узнав об этом, сможет ее уважать? А ей хотелось его уважения. Вот и получалось, что она должна была изображать из себя жалующуюся свободную женщину, неуместно, но категорично приговоренную к незавидной судьбе.