– Гуттен таг! – сказал дед.
– Гуттен таг! – ответил Григорьев.
– Так,так,—эхом отозвался Кумарин,—давайте вылезать, уже девятый час. У нас столик заказан на девять, опоздать можно на пятнадцать минут, не больше. Между прочим, этому Божьему одуванчику было лет двадцать пять в сорок первом. Где он воевал, интересно, в каком был чине, сколько наших уложил?
– Спросите, – хмыкнул Григорьев, – вы же знаете немецкий.
– Сами спросите. У вас произношение лучше.
– Не буду, – Григорьев быстро поплыл к берегу.
– Почему? – Кумарин догнал его и поплыл рядом.
– Потому, что мне это совсем не интересно.
Они пошли вверх, по крутой лестнице, кряхтя по-стариковски. Внизу, на пляже, немецкое семейство готовилось к ужину. На мелкой гальке стоял раскладной столик, накрытый бумажной скатертью. Младенец спал в автомобильном детском стульчике. Мать, все такая же голая, закрепляла скатерть специальными скобками, как это делают в уличных кафе по всей Европе, чтобы не трепал ветер. Старший мальчик поплыл за дедушкой. Девочка сидела на корточках у холодильника.
– Как вы думаете, о чем я жалею? – спросил Кумарин, отдышавшись.
– Наверное, о многом, – улыбнулся Григорьев, – о юности, о первой любви, о том, чего вернуть нельзя. Может, о каких-то своих глупых словах и поступках.
Кумарин остановился, вытер лоб влажным полотенцем.
– Да, конечно. О глупых словах и поступках. О том, чего вернуть нельзя. И о тех, с кем больше не поговоришь. Ох, как я бы сейчас интересно поговорил с генералом Колпаковым! Обидно, что Жора никогда не узнает, как его драгоценный племянник распорядился половиной миллиона. Больно оттого, что мы с вами никогда не сумеем полюбоваться брезгливой мордой, которую скорчил бы генерал, узнав, что сделал с суммой пятьсот тысяч его племянник, и не послушаем отборный, искренний генеральский мат.
***
Арсеньев показал Василисе фотографию Гриши Королева и назвал его имя. Реакция была настолько бурной, что Маша подумала: вот, сейчас заговорит! Но нет. Василиса только заплакала. Двух других пропавших подростков она тоже узнала. Подтвердила, что они вчетвером отправились на ночь в бывший пионерлагерь «Маяк», на берегу реки Кубрь. – У нее на руке какой-то странный перстень, – сказала Маша, – когда я обрабатывала ожоги, она пыталась что-то мне объяснить. Мне показалось, это старинная штука. Белый металл, гравировка на печатке почти стерлась, я сумела разглядеть что-то вроде профиля в шлеме. Лупы у Сергея Павловича нет. А снять перстень с пальца пока невозможно. Палец – сплошной пузырь. Саня, посмотрите, вы должны хоть немного разбираться в антиквариате.
– Я в этом ничего не понимаю, – сказал Дмитриев, – но мне тоже кажется, это не ее перстень. Он мужской, грубый какой-то. Впрочем, мы долго не общались, не знаю, может, ей подарил кто-нибудь?
Василиса категорически замотала головой.
– Нет? Никто не дарил? – спросила Маша. – Опять отрицательный ответ. .
– Откуда же он взялся? Ну ладно, когда заговоришь, расскажешь.
«Папа спрашивал, не носит ли Приз на мизинце перстень, – вспомнила Маша, – тридцатые годы двадцатого века. Белый металл. Печатка. Генрих Птицелов. Но папа занят там совсем другими проблемами. Приз все время теребил мизинец, я еще подумала: наверное, привык носить кольцо на этом пальце. Почему вдруг папа спросил? Да что за бред, в самом деле!»
– При чем здесь перстень? – донесся до нее голос Арсеньева.
Он почти не слушал Машу. Он курил на кухне, пил крепкий чай и думал о том, стоит ли вызывать оперативную группу или все-таки сначала съездить одному? А вдруг там ничего нет, в этом лагере?
– Может, и ни при чем, – сказала Маша, – пока Василиса не заговорит, мы все равно не узнаем.
– А скоро она заговорит, как вам кажется?
– Афония – загадочная штука. До сих пор о ней точнo ничего не известно. Длится иногда несколько часов, иногда неделю, десять дней. Но может кончиться завтра. Если бы причина была только в ларингите, но тут еще нервный шок.
– Завтра утром я вызову врача, – сказал Дмитриев.
– Да, обязательно. И старайтесь разговаривать с ней как можно больше. Рассказывайте что-нибудь, читайте вслух. Не оставляйте ее наедине с этим.
Когда Маша с Арсеньевым уходили, Василиса спала.
– Саня, а зачем вы ездили в «Останкино»? – спросила Маша.
– Ловил после эфира одну знаменитость.
– Кого, если не секрет?
– Владимира Приза.
– Да что вы говорите! Надо же, как интересно. Вы допрашивали Вову Приза? Ну и как? Ой, погодите, Саня, вы что, работаете по убийству писателя Драконова?
Она как-то слишком быстро угадала. Вполне возможно, что нынешний ее приезд косвенно связан и с этим,
«Только не теряй голову, – напомнил себе Арсеньев, – не забывай, кто она. Голову не теряй, ладно?»
Они стояли в пустом ночном дворе и смотрели друг на друга.
– Вы там розу оставили, – сказал Саня.
– Ой, простите. Ну не возвращаться же. Надеюсь, Сергей Павлович догадается поставить ее в воду. Вы сейчас домой?
– Нет. Дело в том, что один из этих подростков, Гриша Королев, мой сосед. Я обещал его младшему брату съездить в бывший пионерлагерь.
– Вот почему у вас с собой фотографии. Я только не поняла, этих детей ищут или нет?
– Формально – да. Практически – пока нет. Вот я съезжу туда, попробую поискать.
– Что, прямо сейчас?
– Я обещал.
– Будете вызывать группу?
– Нет. Я просто посмотрю, что там творится, если потребуется – вызову.
– То есть вы едете один? Я с вами. Можно? Саня, ну что вы так на меня смотрите? – она тихо засмеялась. – У меня все равно бессонница, обычное дело, никак не привыкну к разнице во времени. А вы очень усталый. Ехать долго. Чего доброго, заснете за рулем. Раз уж я ввязалась в это дело, мне тоже хочется выяснить, что там произошло. И вообще, я, знаете, соскучилась.