– Перестань. – сказал Арсеньев, – не надо больше. Забудь об этом Прошло столько лет, Феликс Нечаев сидит, и сидеть будет очень долго. Если бы не ты, его вряд ли сумели бы поймать.
– Да, но перед тем. как его поймали, он убил трех человек.
– Ты так говоришь, как будто ты в этом виновата.
– Я виновата, что никому не рассказала о нем. Конечно, можно найти множество оправданий. Мне было четырнадцать лет. у меня погибла мама, умерла бабушка, я не могла говорить об этом с чужими людьми, с врачами в детской больнице. Все вполне уважительные причины. Но если бы я тогда, в восемьдесят пятом, рассказала о нем, его бы нашли. Вика Кравцова, Томас Бриттен, проститутка с подмосковного шоссе, не помню, как ее звали; три человека были бы живы сейчас, если бы я тогда заговорила. Но я молчала.
– У тебя преувеличенное чувство вины, – сказал Арсеньев.
Маша впервые решилась повернуться к нему.
– Василиса – девочка, которая пережила кошмар, чудом уцелела и никому не может об этом рассказать. Вот почему я и торчу здесь, с тобой, жду твою опергруппу, а не сижу у Женечки Рязанцева и не вытираю ему сопли.
– У тебя есть кто-нибудь там, в Америке? – внезапно спросил Саня и почувствовал, что краснеет.
– Да. У меня есть Дик. Мы с ним встречаемся дважды в неделю.
– Понятно.
– Ничего тебе не понятно.
Арсеньев взглянул на нее быстро, искоса.
– Но тогда зачем ты встречаешься с ним дважды в неделю? – спросил он шепотом, надеясь, что она не расслышит. Но она расслышала и ответила спокойно, с мягкой улыбкой:
– Чтобы от меня отстали. В моем возрасте, при моей профессии, неприлично не иметь бой-френда. Я обязана быть во всем о'кей. Как все. Я не могу позволить себе никаких странностей. А быть одной, когда тебе тридцать, – это странно.
– Маша! – он взял ее за плечи, притянул к себе, прижался лбом к ее лбу и быстро, на одном дыхании, произнес:
– Ты можешь не улетать в этот свой Нью-Йорк?
Она не ответила. И он больше ничего не спросил. Они стали целоваться, как в первый и в последний раз в жизни.
На экране возникла мутная черно-белая картинка, какая бывает, когда снимают скрытой камерой в плохо освещенном помещении.
Кумарин и Григорьев увидели комнату, обставленную по-восточному. Ковры, низкий столик, подушки вместо кресел. Вокруг стола на подушках сидели трое мужчин.
– Это Рики, – Григорьев ткнул пальцем в экран, указывая на красивого худого юношу с хвостиком на затылке, – остальных не знаю.
– Ну вам же объяснили, – улыбнулся Кумарин, – это предположительно граждане Саудовской Аравии.
Толстый араб в длинной просторной рубахе, в клетчатом платке на голове поглаживал огромное пузо, вяло жевал большими блестящими губами. Второй, худой, как скелет, в черном костюме, в белой рубашке с черным галстуком, жгучий брюнет с бледным плоским лицом, напоминал агента похоронной конторы. Через минуту стало ясно, что он переводчик.
Толстяк на экране сердито произнес что-то по-арабски.
– Почему он выбрал именно тебя? – спросил тощий по-немецки.
Оба хмуро уставились на Рики. Толстый все жевал губами. Тощий нежно провел ладонью по своей идеальной, глянцевой прическе.
– Наверное, потому, что доверяет мне больше, чем всем остальным, – сказал Рики и улыбнулся, – а также потому, что мне доверяете вы. Вы же согласились со мной встретиться, верно?
– Мы доверяем тем, кто тебя рекомендовал. Но это не значит, что мы доверяем тебе. Скажи, ты мужчина или женщина?
Кумарин захихикал.
Рики нисколько не смутился, гордо тряхнул головой и ответил:
– То, что у меня красивое лицо и хорошая фигура, еще не доказывает, что я гомосексуалист.
Переводчик на экране стал что-то объяснять своему шефу по-арабски, вероятно, заступился за Рики. Толстый снисходительно хмыкнул, кивнул.
– Ты гомосексуалист, но это не важно. Из уважения к тем, кто за тебя поручился, и к тому, кто тебя прислал, мы будем с тобой говорить. Итак, что он просил передать?
– Он согласен на все ваши условия.
– Какие он может дать гарантии того, что наши условия будут выполнены?
– Главная гарантия – ваша поддержка. Вы поможете ему добиться такого уровня влияния, который даст ему возможность действовать в ваших интересах.
– Ты хочешь сказать, что его интересы полностью совпадают с нашими?
Когда толстяк произносил этот свой вопрос по-арабски, его губы перестали жевать и растянулись в усмешке. Похоронный агент, переведя вопрос, тоже усмехнулся.
– Вы сами знаете, что это так, – сказал Рики, – вы имели возможность подробно ознакомиться с его программой.
– Но официально он декларирует совсем другое, – заметил переводчик, – он живет двойной жизнью. Нельзя понять, где кончается правда и начинается ложь.
– Политика не бывает без лжи. Он обманывает врагов. Друзьям он всегда говорит правду.
Толстый сказал что-то, худой льстиво, восхищенно улыбнулся и перевел:
– Мы видели и слышали его публичные выступления. Он врет миллионам своих сограждан. Они все его враги?
– Он врет толпе. Чтобы толпа понимала правду, ее надо очистить, от скверны и потом строго воспитывать, как непослушного ребенка.