Монахиня установила на кровати Рейча раскладной столик, заправила ему салфетку за ворот пижамы, пожелала приятного аппетита. '
– Знаете, мне сегодня приснился Отто Штраус, – весело сообщил Рейч и цокнул ложкой по яйцу, – наверное, после всех наших с вами разговоров. То есть моих монологов, потому что вы в основном молчали, а я говорил. Так вот, мне приснилось, как он уходил из Берлина тридцатого апреля сорок пятого года. Он ведь рассказывал мне об этом, очень подробно. Ему пришлось вернуться в свой дом на Вильгельмштрассе, чтобы забрать из тайника тетради с записями, деньги, драгоценности. Он уже имел американский паспорт на имя Джона Медисена и специальную бумагу, подписанную Алленом Даллесом.
Ему удивительно везло, пули и осколки летели мимо Выходя из дома, он столкнулся с русским лейтенантом и пристрелил его. Не то чтобы он боялся попасть к русским. Просто устал и очень спешил. Хотел поскорей вернуться к цивилизации, принять горячую ванну, отоспаться, приступить к работе. Поэтому убил лейтенанта. Но, знаете, в моем сне все получилось немного иначе. Лейтенант успел выстрелить первым. У лейтенанта было черное от копоти лицо, зеленые глаза и рыжие ресницы.
Опять явилась монахиня со столиком, на котором был завтрак для Григорьева.
– Осторожней, месье, кофе очень горячий. Генрих, почему вы не едите? Вам нехорошо?
– Спасибо, сестра. Все в порядке.
Она ушла, мягко прикрыв дверь. Минуту они молчали. Рейч принялся за яйцо всмятку, ел аккуратно, собирал кусочком хлеба капли желтка. Запил соком, промокнул губы салфеткой и улыбнулся.
– Доктор Штраус погиб в Берлине тридцатого апреля сорок пятого года и был погребен под обломками сво-.его дома, вместе с чемоданчиком, в котором остались тетради с самыми важными его записями.
– А как же перстень? – тихо спросил Григорьев.
– Вы не поняли, Андрей, – Рейч разрезал на две половинки киви и стал выгребать ложечкой зеленую мякоть, – мне это приснилось. Я не знаю, как было на самом деле. Что касается перстня, его носит Владимир Приз. И, между прочим, отлично себя чувствует. Мне он жег руку, я не мог говорить, меня мучили кошмары. С Призом не происходит ничего подобного. Наоборот, он помолодел, поздоровел. Перстень стал для него чем-то вроде целебного талисмана. Да вы ешьте, ешьте, Андрей. Все остывает. А русский издатель, как я понимаю, ваш коллега, – Рейч весело подмигнул, – не томите. Выкладывайте. Я правда отлично себя чувствую сегодня. Не бойтесь. Если что-то плохое, я выдержу.
– Он сотрудник Интерпола, – Григорьев хлебнул сока, во рту у него пересохло, – они зафиксировали контакт Рики с членами «Аль-Каиды». Его встреча с двумя гражданами Саудовской Аравии была снята скрытой камерой. Рики выступал в качестве посредника. Он просил у саудовцев денег для молодого перспективного политика, который собирается очистить свою страну от еврейско-американской заразы. Есть серьезные основания предполагать, что страна – Россия, а политик – Владимир Приз.
Григорьев произнес все это по-немецки, быстро, на одном дыхании.
Рейч слушал и старательно мазал масло на горячую булочку. Масло таяло и текло. Казалось, это занимало Рейча значительно больше, чем рассказ Григорьева.
– Саудовцы контактируют с неонацистским обществом «Врил», в котором состоит Рики, – продолжал Андрей Евгеньевич.
– «Вриль» – перебил Рейч, поморщился и положил желтую от масла булочку на тарелку, так и не откусив, – в конце мягкое «л». Так называлось одно из многочисленных оккультных обществ в Германии в начале двадцатого века. Членом «Вриля» был Карл Хаусхофер, генерал, дипломат, географ, профессор Мюнхенского университета, один из ведущих теоретиков нацизма. – Рейч откусил булочку, задумчиво похрустел. – Я же говорил вам, Андрей, торг продолжается. А вы не верили. Приз победителям.
Григорьев залпом допил сок, налил себе кофе из маленького кофейника.
– Генрих, вы ненавидите нацизм. Вы ненавидите его так сильно, что отдали ему полжизни. Какже получилось, что с вами рядом оказался Рики? Вы не могли не знать, что он неонацист.
– Мне не важно, кто он. Я его люблю. У меня не было родителей, семьи, детей. Теперь у меня есть Рики. Что с ним? Он арестован?
– Он погиб. Мы ужинали в ресторане, он выпрыгнул с балкона. Внизу было море, скалы. Он разбился насмерть. Это произошло неожиданно, мы не успели…
Рейч закрыл глаза, помотал головой. Ложка с тихим звоном выпала из его руки. Губы шевелились. Григорьев встал, подошел ближе и услышал жалобный быстрый шепот:
– Деточка, мальчик мой… Господи, это невозможно, я знаю, я все понимаю, но, пожалуйста, прости его, прими его несчастную глупую душу.
Не открывая глаз, он перекрестился и продолжал шептать, уже совсем невнятно. Губы быстро, сухо трепетали, по щекам текли слезы.
– Генрих, может быть, позвать врача? – осторожно спросил Григорьев.
– Нет. Никого не зовите. Уйдите, Андрей. Мне надо побыть одному.
Капронового шнура Дмитриев так и не нашел. Когда приехала группа, бинты поменяли на нормальные наручники, застегнули их спереди, посадили арестованного на стул и дали покурить.
Он наконец представился: Данилкин Михаил Анатольевич. Сообщил дату рождения, адрес. Сказал, что документы его лежат в машине, назвал марку и номер машины, объяснил, где она стоит.
– Ничего говорить не буду без адвоката, – заявил он следователю Лиховцевой, после того, как она зачитала ему его права.
Данилкина привели в кабинет, показали Василисе.
– Нет. Я его никогда раньше не видела, – сказала Василиса, – тот, которого я видела, меньше ростом, плечи не такие широкие. Форма головы другая.