Анастасия Игнатьевна поднялась вслед за ней на крыльцо и, едва шагнув в сени, услышала веселый удивленный голос:
– Вася! Вася!
Лидуня стояла у кровати. Девочка завертелась, откинула одеяло, села. Длинные волосы закрывали лицо.
– Кто это? – испугалась Лидуня и отскочила, спряталась за Анастасию Игнатьевну.
– Ох, если бы я знала, – пробормотала Настя и обратилась к своей ночной гостье.
– Доброе утро. Как чувствуешь себя?
Девочка забинтованной рукой попыталась откинуть волосы с лица, тряхнула головой, открыла рот и тихо, сипло закашлялась. Говорить она по-прежнему не могла.
– А где Вася? – растерянно вскрикнула Лидуня. Девочка сильно вздрогнула, уставилась на юродивую, прижала забинтованные руки к груди.
– Вася мой сын, – вздохнув, объяснила Анастасия Игнатьевна и кивнула на фотографию, – он погиб семь лет назад, в Чечне. Это я к нему ходила на кладбище. Понимаешь?
Девочка кивнула.
– Комната его, кровать его. Лидуня все не верит, что он никогда больше не вернется. Он ее защищал. Дети злые, дразнили ее, а мой Вася пару раз даже подрался из-за нее.
– Вася добый, – важно надувшись, подтвердила Лидуня, – Вася пиедет скойо.
– Ну что, говорить не можешь? – спросила Анастасия Игнатьевна, вглядываясь в лицо девочки. – Попробуй шепотом.
Та открыла рот, словно рыба, выброшенная на берег. Было видно, как она пытается издать какой-нибудь звук. Ничего не получалось.
– Но ты не глухая? Ты меня слышишь? – уточнила Настя.
Девочка закивала, притронулась рукой к губам, помотала головой. Глаза ее наполнились слезами. Ей самой было странно и страшно оттого, что она не может произнести ни слова.
– Ладно, не мучайся, – вздохнула Анастасия Игнатьевна, – скорее всего, у тебя афония. Спазм голосовых связок. Это бывает, от переживаний, от нервных потрясений, особенно у подростков. Кстати, тебе сколько лет? Ах, ну да, ты сказать не можешь. И написать тоже не можешь. Ожоги на руках серьезные. Давай так, – она показала десять пальцев, потом еще четыре.
Девочка помотала головой, подняла забинтованную руку и медленно прочертила в воздухе какие-то линии. Настя не поняла, зато Лидуня радостно сообщила:
– Идиница, симёычка!
– Семнадцать? – удивилась Настя.
Девочка кивнула.
Диалог получился довольно скудный. Анастасии Игнатьевне удалось выяснить, что ее гостья живет в Москве, у нее есть родители, но они сейчас где-то далеко и позвонить им нельзя. Лидуня воспринимала происходящее, как забавную игру. Когда Анастасия Игнатьевна отправилась готовить завтрак, она осталась с девочкой и продолжала задавать ей вопросы. Из кухни Настя слышала, как чередуется картавый голосок юродивой с долгими паузами. Потом заскрипели пружины кровати, что-то стукнуло. Через минуту в дверном проеме появились Лидуня и девочка. Юродивая стояла позади и поддерживала свою новую подружку за локти.
– Тетя Настя, тетя Настя, она хочет итико умыть!
– Проводи ее и покажи заодно, где туалет. Вот тапки. Справитесь без меня?
Юродивая энергично закивала.
На завтрак Настя приготовила яичницу с салом. Девочка не могла есть самостоятельно, вилка выпадала из забинтованных пальцев, и Лидуня принялась кормить ее, комично приговаривая: «За маму, за папу!»
– Ну вот, – сказала Настя, когда выпили чай, – теперь сходи за Поликарпычем.
Участковый явился минут через двадцать, сонный, разомлевший от жары. Он весил килограмм сто, сильно потел и страдал одышкой.
– Что у тебя стряслось, Игнатьевна? – спросил он, тяжело присаживаясь на скамеечку у крыльца.
Настя рассказала ему про девочку, правда, слегка изменила время. Ей неловко было признаваться, что она бегала на кладбище глубокой ночью. Она перенесла действие на раннее утро.
– Так, так, – важно кивал участковый.
До его маленького отделения ориентировка на четырех пропавших подростков пока не дошла. Факс имелся, но не работал. Настроение у Поликарпыча было скверное. С утра он плохо соображал, поскольку выпил вечером, к тому же от жары у него всегда поднималось давление, и пот заливал не только глаза, но и мозги.
– Ну что, говорить совсем не можешь? – спросил он, дослушав до конца и разглядывая девочку. Та в ответ отрицательно помотала головой.
– И писать тоже?
– Нет пока, – ответила за нее Настя, – ожоги на руках ужасные. Ей семнадцать, живет в Москве. Единственное, что я выяснила.
– Ты в зону пожара попала, что ли? – спросил Поликарпыч, повышая голос и выговаривая слова так, словно перед ним была глухая или иностранка.
Девочка опять кивнула.
– Ну и что делать с тобой? Как тебя оформлять? Потеряшка, бродяжка, кто ты у нас? Из Москвы. Значит, отдыхала здесь где-нибудь поблизости. Выехала на природу, не одна, наверное, с компанией. Захотелось вам косгтрок в лесу развести, то, да се, выпили, завалились спать, а про костерок-то и позабыли. Так дело было? Сейчас вон, ,за Первушиным, горит, вдоль берега Кубри все полыхает, там бывший пионерлагерь, места дикие, безлюдные. Здесь у нас в Кисловке дождик покапал, а там все никак. Хотя, .если верить моей гипертонии, дождик еще будет. Ну, да ладно, гипертония у меня дура, соврет, не дорого возьмет. Слушай, а если ты была не одна, в компании, то где остальные?
Девочка помотала головой, открыла рот. Лицо стало таким несчастным, что Лидуня принялась гладить ее по голове, а Настя сердито одернула участкового:
– Хватит болтать, Поликарпыч. Надо решать, что девать.
– Ну что, что? Докладывать районному начальству. Она из Москвы, говоришь? Вот пусть ее доставят, куда положено, и разбираются по месту жительства.
Выпив литр домашнего кваса, Поликарпыч отправился к себе в отделение, ворча под нос, что наверняка никого из начальства сейчас на месте не окажется и никто на себя эту ерунду брать не захочет. Что толку от девчонки? Ни к отчетности ее не подошьешь, ни в какую статистику не подпишешь. Была бы она, допустим, в розыске, или имелись бы при ней хоть какие документы, или могла бы что-то на словах сообщить о своей личности, тогда поятно. А так – толку чуть, возни много. Хорошо, если машину пришлют, а то ведь придется, чего доброго, везти ее в Лобню на своей развалюхе, по такому пеклу.