– Я так волнуюсь, так волнуюсь! – звонко вскрикивала старушка.
– Да ну, все фигня! – глухо отвечал юноша. – Получится прикольно! Надо стебаться и не комплексовать. Во всем и всегда надо стебаться. Это главное.
Наконец Арсеньев нашел нужную студию. Над толстой, плотно закрытой дверью светилась электрическая табличка «ТИХО!».
Ждать оставалось совсем недолго. Табличка погасла.
Саня вспомнил, что календарь с портретом Приза остался в машине. Придется Зюзиному внуку обойтись без автографа. Впрочем, если бы не этот календарь, Арсеньев вряд ли узнал бы звезду экрана. Он редко смотрел телевизор, к тому же в новом доме еще не было антенны.
Приз вышел одним из первых. Судя по выражению лица, шоу прошло для него не слишком удачно. Он был мрачный и весь мокрый.
– Добрый вечер, Владимир Георгиевич.
При виде формы и удостоверения Приз помрачнел еще больше.
– Да. Я вас слушаю, – он вытащил мобильник и включил его, огляделся тревожно, словно искал кого-то в толпе, валившей из студии.
– Здесь не совсем удобно, – заметил Саня.
Они стояли посреди маленького фойе. Их толкали. К Призу подлетела девушка с календарем, точно таким, какой остался в машине у Арсеньева, и попросила автограф. Потом еще одна, с развернутым глянцевым журналом.
– Хорошо, давайте отойдем, – произнес Приз и, не глядя, расписался на своем портрете.
В редеющей толпе мелькнуло лицо Рязанцева. Он смотрел поверх голов, извиняясь, никого вокруг не замечая. Маленькая полная девушка подхватила его под руку и стала что-то тихо говорить ему на ухо, увлекая за собой вглубь зеркальной гостиной. В дверном проеме мелькнуло удивленное лицо партийного лидера, дверь в гостиную закрылась, и Арсеньев потерял его из вида.
Приз между тем двинулся по коридору, не оглядываясь. Саня догнал его. Приз разговаривал по телефону, заметив Арсеньева, он тут же прихлопнул крышку мобиль-ника. Саня успел услышать его последние слова: «Они уже там, придурок! Раньше надо было думать!»
Самым подходящим местом для беседы с майором милиции Приз счел маленькую площадку между этажами, у стеклянной стены, над вонючей, заплеванной урной.
– Владимир Георгиевич, вам что-нибудь говорит имя Лев Драконов?
– Писатель? Он умер, кажется?
– Его убили.
– А, да, я слышал. Кого-нибудь удалось поймать?
Стоять и разговаривать с Владимиром Призом на лестничной площадке телецентра было, правда, тяжелым делом. Мимо сновали люди, и почти каждый считал своим долгом поглазеть, поздороваться, оглянуться или подойти, попросить автограф, хотя бы на клочке бумаги.
– Задержали одного наркомана, но пока нет полной ясности.
– Ну а от меня, конкретно, что надо? – спросил Приз, и глаза его неприятно заметались.
– Ваш дядя, генерал Колпаков, был знаком с писателем Драконовым?
Прежде чем ответить, Приз дал автограф двум смущенным подросткам и закурил.
– Не вижу связи.
– Незадолго до смерти в нескольких интервью Драконов говорил, что работает над мемуарами некоего генерала.
– И что, назвал имя моего дяди? – Приз скептически хмыкнул.
– Нет. Никакого имени Драконов не называл. Но известно, что на Франкфуртской книжной ярмарке он встречался с немецким литературным агентом. Они должны были подписать договор на книгу мемуаров генерала авиации, ныне покойного.
– Договор? Что за бред? Кто вам это сказал?
– Неважно.
– Очень важно. Для меня это очень важно. Откуда у вас такая информация?
«От вдовы Драконова», – хотел сказать Арсеньев, но вместо этого скромно сообщил:
– Из прессы.
– Нельзя ли точнее? Издание, дата.
– Ну, с ходу, я не вспомню. Если вас это так интересует, постараюсь уточнить.
– Да уж, пожалуйста, – кивнул Приз, – меня это чрезвычайно интересует. Дядя был для меня как родной отец, и я не хочу, чтобы поганили его память.
– Почему обязательно «поганили»? – удивился Арсеньев. – Разве плохо, когда выходит книга мемуаров?
– Мой дядя ничего не писал и писать не собирался, – сообщил Приз и ответил лучезарной улыбкой на чье-то приветствие.
– Сам не собирался, однако мог наговорить что-то на диктофон или просто рассказать. Он ведь был знаком с Драконовым? Или нет?
– Нет.
– Вы в этом абсолютно уверены?
– Абсолютно.
– Но вы же не могли знать всех знакомых вашего дяди, всех до одного?
– Разумеется, всех – не мог. Но я достаточно хорошо знал своего дядю, и у меня есть очень серьезные основания утверждать, что с Драконовым он знаком не был. То есть, возможно, где-то они встречались. Дядя любил ужинать в ресторане Дома литераторов. Однако ни при каких обстоятельствах он не мог обратиться с подобной просьбой к Драконову.
– Почему?
– Потому, – Приз понизил голос и заговорил хриплым, нервным шепотом, – потому, что, если бы дяде Жоре и пришла в голову идея о мемуарах, он обратился бы к какому-нибудь другому писателю. Вам ясно?
– Не совсем.
– Мой дядя, генерал Георгий Федорович Колпаков, герой Советского Союза, был русским офицером. Он кровь проливал за русскую землю. И если бы решил оставить после себя книгу воспоминаний, то на роль литературного обработчика пригласил бы русского писателя, а не Льва Абрамовича Драконова.
Приз ужасно возбудился. Изо рта полетела слюна. Выпалив все это, он сделал многозначительную паузу, глаза стали выпуклыми и блестящими, он смотрел на Арсеньева так, словно ждал аплодисментов.
Арсеньев неуверенно кивнул. Он не знал, что сказать. Генерал Колпаков был антисемитом. Это ничего не доказывает и не имеет прямого отношения к делу. Его племянник тоже антисемит. Правда, не афиширует этой своей проблемы. Наоборот, молодой политик Владимир Приз без конца повторяет, что все люди братья.