Мама немало удивилась слезам Нади, поскольку, как оказалось, эту историю она ей уже рассказывала. Надя тоже удивилась. Как это она слышала такой грустный рассказ от мамы раньше и даже не запомнила, не отреагировала должным образом? Что в ней так быстро вдруг поменялось?
Александра Сергеевна, видимо, понимала, в чем дело. Что внутри Нади произошел какой-то перелом. Надя замечала про себя ее обеспокоенные взгляды и обиду, что она молчит и ничем с ней не делится.
– Надюш, ты же знаешь, что всегда можешь ко мне прийти со всем, что тебя тревожит? – тревожно спрашивала мама.
– Я знаю, мам, – ответила Надя и притворно улыбнулась. – Но у меня просто период такой. Запоздалый подростковый!
Надя видела, что мать ничуть ей не поверила, но была благодарна, что она не стала допытываться.
И вот настал момент, когда пришла пора возвращаться к парам и к работе на кафедре. Надя аккуратно сложила справку от матери в рюкзак и отправилась в университет, как на эшафот. Она не знала, как Дмитрий Романович воспримет ее появление. Притворяться, что она не задета, было уже поздно. Ее недельное отсутствие говорило за себя громче всяких слов. Но деваться было некуда. Не бросать же учебу из-за ее глупости? А переводиться не вариант, ее университет – один из лучших, она и так с трудом в него попала.
Но в тот момент, когда Надя заходила в университет, мысли о переводе уже казались ей вполне оправданными. Бежать, бежать как можно дальше – вот чего ей больше всего хотелось, пока она заставляла себя переставлять ноги в направлении аудитории. Как назло, творческое письмо Дмитрия Романовича в понедельник стояло в расписании первым.
Ее одногруппники уже расселись по местам – до звонка оставалось меньше пяти минут. Мариам сидела одна, уставившись в телефон. Надя украдкой глянула на преподавательский стол и с облегчением отметила, что Захаров еще не появился.
– Надька, наконец-то ты тут! – до крайности обрадовалась явно страдавшая от одиночества Мариам, когда Надя уселась рядом с ней за парту. – Где ты пропадала?
– Приболела немного, отсиделась дома, – тихо ответила Надя, стараясь не привлекать к себе внимания.
– Отдыхала, значит, – хитро подмигнула ей Мариам.
– Говорю же, болела.
– Ладно, как скажешь.
– Я много пропустила?
– Да нет, что тут можно пропустить за неделю. Ну только Романыч как раз нам две новых творческих давал. Тебе придется поднапрячься, они не маленькие! И еще юбочница задала книгу читать, к завтрашнему дню уже треть должна быть прочитана.
– Треть? – ахнула Надя. – А большая книга?
– Не маленькая. Я тебе кратко расскажу, что в ней, я уже прочла.
– Спасибо, Мариам, – с чувством проговорила Надя.
– Да не за что. Должна же быть польза от того, что меня дома запирают. Что еще делать, только домашку читать.
– Тебя снова наказали? – с грустью спросила Надя, ожидая подробностей.
– Это любимое дело в жизни моей семьи – наказывать меня, – буркнула Мариам.
– Всем доброе утро! – послышался звонкий голос Дмитрия Романовича от дверей аудитории, которые он как раз закрывал за собой.
– Доброе утро! – нескладно поздоровались студенты.
Надя не смогла заставить себя открыть рот. Ей казалось, что ее приветствие прозвучит громче всех. Уж лучше молчать... Может, тогда он и вовсе не обратит на нее внимания.
Дмитрий Романович, однако, имел на этот счет другое мнение. Он не стал делать вид, что не заметил Надю.
– Отличная новость у нас, я смотрю! – сказал он, глядя на девушку. – Надя вернулась в строй. Болела?
– Болела, – эхом откликнулась Надя и постаралась смотреть куда-то мимо преподавателя.
– Что ж, пока ты болела, работы у нас накопилось. Мариам введет тебя в курс дела, а пока достаем тетради, блоки, ноутбуки – что у вас есть, и начинаем конспектировать!
Всю пару Надя сидела как на иголках. Она не могла расслабиться. Захаров дал понять, что не сердится на нее, даже сделал вид, что ничего и не произошло. Но это почему-то нисколько не радовало ее. Напротив, она ощущала себя ребенком, детсадовцем, которого вообще не восприняли всерьез. Она призналась преподавателю в чувствах и думала, что он воспринимает ее на равных себе. Но теперь видела, что это не так. Он принял ее признание, как подростковое ребячество. Любовь к кумиру, придуманную, ненастоящую. Это злило и расстраивало одновременно. А главное: с этим ничего нельзя было поделать. Она уже отвергнута. Все, что она может ему сказать, на самом деле, не имеет теперь никакого значения.