Весь зал в недоумении, а то и страхе наблюдал, как все эти чужеземные женщины размещаются рядом с присяжными, которые сдерживались, чтобы не позвать охрану, которая, впрочем, стояла не так уж и далеко на страже подсудимого комманданте и ждала сигналов от судьи.
– Объяснитесь, – сложив ладони в замок, строго сказал судья, глядя в упор на обвинительницу.
– Разве не очевидно, ваша честь? – спокойно произнесла журналистка, – вы говорили, что доказательств не недостаточно, однако… Вот они – непосредственные жертвы зверств имперской гвардии под командованием господина Шелла…
– Вздор! – раздался истеричный женский вопль из зала, – привели сюда этих шлюх-шаманок! И обвиняете моего мужа в таких ужасных вещах!
– Суд не давал слова… – мягко начал судья.
– Да вы только посмотрите на них! На их одежду! У них совсем нет головы! Это отмороженная нация, которая убивает наших граждан, а мы ещё и должны жалеть их отродье? Так что ли?!
– Госпожа…
– Что госпожа? – начиная рыдать, прокричала женщина, – Саймон ни в чём не виновен! А если и что-то было… Так это же война! Всякое бывает, тем более посмотрите на этих…
Внешний вид женщин с острова Утконоса был истаскан вдоль и поперек, тирада жены продолжалась, несмотря на все протесты судьи. В итоге её пришлось удалить с заседания за оскорбления.
Гелла, несмотря на многочисленные нелестные высказывания и обвинения, не шевельнула ни одним мускулом, поскольку она не сомневалась в искренности этой женщины ровно, как и в том, что в своем семейном кругу Саймон Шелл мог быть любящим отцом и верным мужем, однако годы, проведённые на войне и в судебных баталиях, доказали Гелле, что даже самая пушистая овечка может оказаться на деле плотоядной бешеной свиньёй, в которую превращались многие, чувствуя вседозволенность и протекцию сверху.
– Если защита не имеет претензий, – объявила Гелла, поглядывая на Шелла, который превратился в бледную статую, смотрящую в одну точку под собой, всячески игнорируя саму попытку бросить хотя бы поверхностный взгляд в сторону женщин, – то помимо показаний, которые будут представлены свидетельницами, я готова предоставить суду данные из закрытых архивов министерства Сердца, которые…
Тут уже Шелл не выдержал и заорал на весь зал: «Что ты можешь, дура?! Чего ты хочешь? Ты и твои костюмированные шлюхи – чего добиваетесь? Ты мою жену довела, сука, ещё и меня хочешь довести?! Так я не посмотрю, что я в зале суда и…».
После минуты препирательств с судьёй, штраф кругленькой суммы всё же заставил бравого командира замолчать.
Когда зажглась голограмма с видеозаписями зверств комманданте и его подчиненных, воздух стал тяжёлым, как свинец. Гелла чувствовала, как её придавливает к земле, она ощущала всей кожей, как непросто сейчас всем этим храбрым женщинам, которые не только смогли перебороть свой страх перед карателями Империи, но и перед своими собственными демонами боли, терзавшими их дни и ночи напролёт. Это и означает быть человеком, – думала Гелла, – несмотря ни на что идти вперед и добиться справедливости, – она посмотрела на комманданте, который снова заткнулся и, опустив глаза, глупо ухмылялся, – чтобы дикие свиньи жили отдельно от людей. Но это только начало, – Гелла не сомневалась в успехе процесса, – совет Империи не единственные, кто замешан в этом, ведь ситуация на острове ещё больше обострилась после того, как пал вождь племени Утконосов.
104. – Невосполнимая потеря, – ухмыльнулся Орёл, – я каждый день думаю только о том, как отомстить за убийство отца.
– Не сомневаюсь, – откинула голову Гелла. Свой собственный голос она услышала как бы со стороны, это был высокий и вместе с тем чрезвычайно низкий гулкий тон, глас персонифицированного играющего божества, которое как бы между прочим решило вновь объявить о закольцованности мира на себе самом и предложить нехитрый способ, чтобы покинуть его.
– Я слышу толику сомнения, – прорычал Орёл.
Гелла, лежа обнажённая на кровати, бросила в его сторону пренебрежительный взгляд из-под волос, которые спадали ей на глаза.
– Какой же ты скучный, право слово, – хихикнула она.
Тут же вождь острова стал преображаться. Гелла на секунду понадеялась, что он, наконец, так же как и она сама, сможет расправить крылья и взлететь. Но, по всей видимости, этот орёл был слишком тяжелым, и из-за своей стальной чешуи позабыл каково это – летать и быть свободным. Вместо возвышенной птицы вождь превратился в комок воняющей массы, ощетинившейся тысячью игл, скрывающими уродливое лицо, которое становилось то молодым, то старым, но неизменно сохраняло свою непривлекательность.