– Немало романистов двадцатого века не согласились бы с тобой. Джойс, Хемингуэй, Фитцджеральд, Гертруда Штайн, Эзра Паунд – все они написали свои лучшие произведения именно там.
– Но это произошло не благодаря прекрасным видам и вкусным круассанам. – Эдвард пожал плечами. – Все они бежали от войны или от «сухого закона». Париж был более богемным и либеральным, он привлекал художников, как блюдце с медом, и они вдохновляли и наставляли друг друга. Но подобное могло произойти в любом из больших городов. Следующим великим литературным салоном вполне может стать кофейня в Лондоне. Важно лишь то, что находится тут и тут, – он указал на голову и на грудь, – а остальное – всего лишь вопрос географии.
– Ну, я нахожу, что очень хорошо там поработала. – Джорджия продолжала шмыгать носом. – У меня было любимое место в садах за Нотр-Дамом. Две недели назад, к моменту моего отъезда, у меня было пять дневников, заполненных мыслями и набросками.
– Это и есть твоя книга. Мемуары. «Юная англичанка в Париже». Ты можешь закончить ее в перерывах между вечеринками.
– Никто не заинтересуется мемуарами никому не известной восемнадцатилетней девушки. Я хочу писать романы, как Франсуаза Саган.
Джорджия видела, что Эдвард молча улыбается в темноте, и это ее рассердило.
– А как насчет тебя? Чем ты будешь заниматься, когда закончится сезон?
– Через несколько месяцев я окончу университет, – сказал Эдвард и объяснил, что учится в Оксфордском университете. – Мой отец работает в банке. Я буду помогать ему, но потом, в будущем, хочу жить в Нью-Йорке.
– В Нью-Йорке?
– А что не так?
– Мама всегда говорила, что в Нью-Йорке нет никакой культуры. И истории.
– Чепуха, – улыбнулся Эдвард, словно она только что сказала невероятную глупость. – Метрополитен-музей является лучшим в мире. Плюс джаз, искусство, театры, фильмы… Таким был Париж в двадцатые годы.
– Ты сменил пластинку, – надменно заметила Джорджия. – Минуту назад ты воспевал Лондон.
– Лондон – прекрасный город, но понадобится еще десятилетие, чтобы он полностью оправился от войны. Империя мертва. Классовая система умирает. Достаточно посмотреть на конец сезона дебютанток, чтобы это понять. Новым центром мира становится Нью-Йорк. И я знаю, что хочу сделать – отрыть отделение банка на Уолл-стрит. Однажды лондонский Сити снова станет центром финансового мира, но до тех пор сердце глобальной коммерции будет биться в Нью-Йорке.
– Что ж, будет здорово, если все это у тебя получится, – сказала Джорджия чуть более игриво, чем намеревалась. – А мне пока что нечего предвкушать, кроме шести месяцев глупых коктейльных вечеринок.
– Найди работу.
– Но у меня сезон.
– День у тебя свободен, плюс-минус поездка в Эскот и съемки на природе.
– И у меня нет никакого опыта.
– Поработай в кофейне. Познакомься с людьми, присмотрись, понаблюдай за ними. Это пойдет на пользу твоей книге. Возможно, ты даже сможешь открыть литературный салон.
Джорджия не была уверена в том, что он ее не дразнит. Потому что сам он обладал уверенностью в себе, свойственной всем богачам, той самой уверенностью, от которой ей становилось немного неуютно, несмотря на то, что его предложение ей нравилось. Теперь они мчались по Кингз-роуд, и неоновые огни кофеен отражались в лужах на мостовой. Джорджии хотелось войти в одну из этих кофеен. Выпить эспрессо и узнать о Нью-Йорке и джазе все, что сможет рассказать Эдвард Карлайл. Он был именно тем человеком, который просто не может не знать уймы вещей обо всем на свете.
Она почти решилась предложить ему это, но он уже включил поворотник, выезжая на ее улицу, и Джорджия почувствовала укол разочарования.
– Какой номер дома? – спросил Эдвард, снижая скорость.
Девушка видела, как горит свет в их маленькой квартире на верхнем этаже. Эстелла наверняка не спит, ожидая ее.
Эдвард припарковался у обочины, и пару секунд они оба сидели в тишине, от которой Джорджии стало неловко.
– Ты собираешься вернуться в Ричмонд?
– Думаю, что сегодня воздержусь от этого, – ответил Эдвард, глядя на часы.
– Прости. Мне жаль, что из-за меня ты пропустил вечеринку.
– Я должен тебя поблагодарить – мне и правда пора возвращаться в Оксфорд.
– Нет, это я должна тебя поблагодарить, – тихо сказала Джорджия. И выбралась из машины, а потом снова посмотрела на него. – Спасибо, что спас меня.
– Хорошего тебе сезона, Джорджия Гамильтон. Знаешь, иногда жизнь становится куда проще и приятнее, если перестаешь так сильно сопротивляться всему, что она тебе преподносит.