Начальник пожарной службы обвел их вокруг фермы, следя за тем, чтобы они не подходили слишком близко. Только тогда Джорджия смогла оценить масштабы разрушений. От фермы действительно ничего не осталось. Картины, ковры, занавески, даже скрипучая кровать со столбиками превратились в груды пепла.
– Когда я вернусь на станцию, я сделаю несколько звонков, – сказал мистер Маркс. – Уверен, мы сможем найти для вас временное пристанище. Если понадобится, вы сможете остановиться у нас.
Джорджия чуть не улыбнулась в ответ. Она была уверена, что никто из ее лондонских знакомых, даже живущих в огромных домах, не предложил бы им пристанища. «Подумать только, а ведь я смеялась над деревней!» Она покраснела при воспоминании об этом.
Затем мать и дочь остались в одиночестве и стали наблюдать за тем, как пожарная машина выезжает на дорогу и исчезает вдали.
– О Джорджия! – прошептала Эстелла.
Девушка обняла мать, и та расплакалась у нее на плече. Эстелла держала себя в руках, пока рядом с ней были чужие люди, – знаменитая британская сдержанность, – но теперь, наедине с дочерью, позволила себе выплакать боль разбитого сердца.
– Да ладно, все не так уж плохо, – неуверенно сказала Джорджия. – Взгляни, стены на месте. Мы сможем отстроить дом заново.
– Каким образом? – спросила мать. – Чем мы будем за это платить? Дом не был застрахован. А все, чем мы владели, сгорело вместе с ним.
Ее голос дрожал, и недавняя решимость сменилась откровенным горем. Эстеллу била дрожь.
– Тогда мы все сделаем сами.
– Как? У меня не осталось ни одной кисточки.
– У меня есть немного денег, заработанных в кофейне, – произнесла Джорджия. – Почти сорок фунтов.
– Это очень мило, дорогая. Но, как ты думаешь, надолго ли их хватит? Достаточно ли этих денег, чтобы отстроить ферму? И заплатить за новую квартиру, когда друг Питера вернется осенью из Каира и потребует, чтобы мы освободили его жилье? Вдовья пенсия слишком мала, поверь мне. Я просто не вижу способа решить эту проблему.
– Все устроится, – уверенно сказала Джорджия, сжимая хрупкие плечи матери. – И не забывай: мы есть друг у друга, а это самое важное.
– Наверное, – ответила Эстелла с явным сомнением.
– К тому же, – Джорджия очень старалась найти положительные моменты, – мы не все потеряли во время пожара. В Лондоне остались наши вещи. И у тебя до сих пор есть картины, которые ты написала на прошлое Рождество для выставки.
– Ты имеешь в виду картины, которые мне не удалось продать.
Эстелла посмотрела на черную кучу пепла, оставшуюся на месте фермы.
– От него совсем ничего не осталось, – прошептала она.
Джорджия поняла, что имела в виду ее мать. Речь шла о ее отце. Все, что оставалось от Джеймса Гамильтона, хранилось в трех больших сундуках и было расставлено по всему дому: фотографии, сувениры, письма, одежда – все то, что нельзя заменить или купить за деньги. Все, до последнего обрывка бумаги, все намеки на его существование исчезли в пламени пожара. Так, словно его выжгли из самой ткани бытия.
Джорджия вновь обняла мать. Ей было больше нечего сказать. Наконец, глубоко вздохнув, она сделала шаг назад.
– Ладно, я прогуляюсь.
– Куда это? – нахмурилась Эстелла.
– По дороге к Дартмуту есть три паба и небольшая гостиница. Где-то там должны отыскаться свободные места. Я не уверена, что в сарае нам будет очень удобно.
– Дорогая, но уже почти четыре часа. К тому времени, как ты доберешься до Дартмута и обратно, стемнеет.
– Со мной все будет в порядке, – сказала Джорджия, поправляя сумочку у бедра. – А ты пока что можешь сходить в «Фезерс» и проведать Хендсов. Возможно, у Артура есть идеи насчет того, как нам отстроить ферму.
Во время прогулки по лугу Джорджии стало легче. Теперь, когда у нее появилась цель, она больше не чувствовала себя беспомощной. К тому же ей нужно было уйти от жуткого обгоревшего дома и от всего, что он символизировал. Перед Джорджией расстилались поля, вдали мерцало море. А за ее спиной оставалась жизнь, к которой теперь даже при желании не было возврата.
Девушка глубоко вдыхала теплый воздух, наслаждаясь ароматом скошенной травы, и слушала неумолчное жужжание пчел. «Если бы мы могли построить уютное гнездышко из ничего, как пчелы», – думала она.
И шагала дальше. Она вспомнила о своей подруге Флип, единственной соученице, которую Джорджия приглашала к себе домой на каникулы. Флип была тихоней, но у нее было большое сердце, в отличие от мерзких учениц Школы Святых Сердец. Джорджия знала, что Флип постоянно нервничала – она была одержима чистотой и всякий раз оттирала туалетные сиденья так тщательно, словно хирург, который готовит операционную. Джорджия беспокоилась о том, что ее подруга придет в отчаянье, оказавшись у них в доме, – Эстелла никогда не стремилась к наведению идеальной чистоты. Но, проведя неделю с Гамильтонами, Флип расцвела. Девочки гуляли по Дарт Вэлли, ловили креветок у пляжей Блэкпул Сэндз, обдирали колени, набирали полные туфли песка и в конце дня щеголяли грязью под ногтями. Эстелла заявляла, что они выглядят как маленькие дикарки с травой в волосах. Флип призналась Джорджии, что ферма Мунрейкер вполне соответствует тому, как она представляет себе рай. Возможно, она была права. Саут-Хэмс выглядел сегодня особенно чудесно. Поля походили на стеганое одеяло из разноцветных лоскутов – от бледно-желтого до насыщенного зеленого. Слева было кукурузное поле. Высокие желтые метелки перемежались ярко-алыми маками. Время от времени Джорджии удавалось разглядеть далекий блеск моря, мерцающего под солнечными лучами.