Спустя несколько минут после того, как буквально вручил заплаканной и сильно осунувшейся матери ее дочь, Ворзонин понял, что в изматывающей череде неудач, кажется, намечается некое подобие просвета. Дальше путь его лежал через клинику, в которой он с трепетом узрел лежавшего под электродами коллегу. Боже правый!
Кинувшись к мониторам, через несколько секунд зарычал от злости: он сам их вырубил неделю назад за ненадобностью. Он разуверился в успехе, и выключил всю запись. Из-за этого процесс появления Изместьева в палате реанимации прошел совершенно незамеченным. Не было ни медсестер, ни санитарок: все в отпусках за свой счет. А кое-кто и рассчитался после того, как в клинику зачастила милиция. Ничего не поделаешь: придется с этим смириться. Ну и дела!
Во что бы то ни стало следовало сконцентрироваться на главном. Этот волчара, этот урод-лапотник, хоть и заставил доктора пережить несколько отвратно-блевотных минут, но свое обещание выполнил. Ничего, он начнет сначала, но никто ничего помнить не будет. Никто. Ничего.
Начать следовало так же, как и месяц назад. Без посредника — женщины в таком деле обойтись было практически невозможно. Пусть Ворзонин понял это не сразу, но когда понял, сразу же купил бутылку коньяка: это было настоящее открытие.
В спальне Люси кроме чисто медицинской аппаратуры было установлено три видеокамеры. Последние были явно капризом Ворзонина, чтобы при случае предъявить отснятый материал Ольге, обманутой супруге Изместьева. Но с некоторых пор Павел начал понимать, что не сделает этого, каким бы провоцирующим ни получилось это видео. Он не интриган, чтобы шокировать любимую женщину подобными подробностями. У него достаточно работы и без этого, причем весьма сложной и ответственной.
Сам процесс перехода из одного состояния в другое — вещь достаточно тонкая, почти интимная. Когда месяц назад после пары неудачных попыток Люсинде все же удалось затащить Изместьева в постель, Ворзонин поначалу слегка растерялся, но вскоре быстро сориентировался: организовал вызов «скорой», аккуратную транспортировку коллеги к себе в клинику.
С этого момента за «трансляцию» в мозгу Изместьева отвечал исключительно его коллега Ворзонин. Его психотерапевтический талант и эрудиция сделали свое дело: подвоха Аркадий не заподозрил. А значит, расчет оказался точным: «включаться» в нервную систему необходимо на высоте сильных эмоций. В данном случае — на высоте экстаза.
От партнерши в данном сценарии зависело лишь одно: нажать в нужный момент на кнопку. Партнер, как и предполагал Павел Ворзонин, выключился качественно, со снижением рефлексов. Дальше было дело техники, которая не подвела.
Ворзонин надеялся, что не подведет и теперь, когда надо вернуть Изместьева обратно. Пусть вначале всей операции он не планировал, что придется заниматься возвращением. Он привык к сюрпризам, экспромты — его конек. Только бы Люсинда, давняя подружка Ворзонина, оказалась дома.
Спустя полчаса они прохаживались по Парку Горького, глубоко затягиваясь ментоловыми сигаретами. Люсинда взахлеб рассказывала об Изместьеве, а Ворзонин ловил себя на невольной диагностике: влюбилась девка. Причем безнадежно. Здесь не надо быть психотерапевтом, все видно невооруженным глазом. А он ничем утешить не может. Разве что позволить еще пережить несколько неповторимых мгновений.
— Если что-то не так, Паш, — тараторила она, выдыхая порциями дым. — Я могу повторить, у меня вдохновения хватит. Да и Жанка подыграет… Ей же банкиршей быть скучно, хлебом не корми, дай разыграть кого-нибудь. А меня ты знаешь как облупленную, я выносливая. И находчивая.
— Не сомневаюсь, один случай с водителем «скорой» чего стоит! Это ж чистой воды импровиз. Как в джаз-банде на саксе. А теперича вспомни, пожалуйста, — смущенно, в не свойственной для себя манере вдруг промямлил Ворзонин. — О чем вы говорили во время этого самого.
— Не знаю, как ты, Паш, а я во время близости только мычу, как корова на сносях. И ничего не слышу. Хоть что мне говори в это время, я все равно мимо кассы.
— Главное, чтобы не мимо жизни, — почти по-детски рассмеялся Ворзонин, подходя к своему «Опелю Вектра». — Иного ответа я и не ожидал.
— Паш, а тот доктор, с которым меня Жанка свела… — она вдруг схватила его за рукав, словно чувствуя, что от Ворзонина зависит судьба ее любовника. Он уже достал ключи от машины. — Он куда делся? Вернее, ты куда его дел? Что с ним произошло в ту ночь? Я прочитала гору литературы, в Интернете несколько ночей просидела. Такие инфаркты бывают… Ну, тромбозы там всякие. Только я не виноватая, Паш.
— Тебя никто не винит, глупышка, — он взял ее за плечи. — Я постараюсь, чтобы тебя он вспомнил. Хотя это будет непросто.
— Он что, потерял память? — в карих глазах девушки мелькнул нешуточный испуг. — Ничего не помнит? Даже меня?
— Есть немного, — поправляя косынку на ее шее, произнес он. — Мы сейчас как раз за него боремся. И за его память тоже.
— Ну, меня-то он не должен был забыть, — подмигнула она ему. — Это было бы слишком.
— Не забудет. Это я тебе обещаю. К тому же… я должен тебе кое что сообщить. Тебе не привыкать работать со «скорой»? Я имею в виду, в тесном контакте.
— Не привыкать, — насторожилась девушка, не представляя, куда клонит Ворзонин. Она нервно стала рассматривать маникюр на левой руке. — Что ты придумал на этот раз? Раскалывайся сразу.
— Сейчас твой контакт со «скорой» будет скорее виртуальный, — ему доставляло определенное удовольствие интриговать ни о чем не подозревающую девушку. — Я введу тебя в труппу, в актерский состав.
— Там, небось, все «народные» да «заслуженные», а я — лапоть лаптем, — изо всех сил пыталась «соответствовать» Люсинда, но в редком, сдерживаемом дыхании угадывалась фальшь.
— Тебе ничего делать не надо, — буднично заверил ее Павел, снимая с сигнализации машину. — Если что, то потом, ретроспективно, так сказать. Если вдруг Изместьев о чем-то спросит, ты уж подыграй.
Включив в машине зажигание, CD-ресивер и кондиционер, он подумал, что Люсинду действительно стоит оставить в памяти Изместьева. С Ольгой у Аркадия уже вряд ли что-то получится. Ее романа с Савелием никто не мог предвидеть. Так пусть хоть с Люси утешится…
А вот надо ли привлекать Кедрача к завершающему этапу, — это вряд ли. Интуиция подсказывала, что можно обойтись без эпатажного театрала. Кедрач непредсказуем, кто знает, что сварится под его нестриженной шевелюрой на этот раз. Нет уж! Больше делиться секретами с одноклассником Павел не намерен.
«Сам справлюсь!» — с этой мыслью он выжал сцепление и начал выруливать на набережную. В руках чувствовалась дрожь: так всегда случалось, когда ему предстояло сделать что-то ответственное. Он был уверен, что одним махом решит все проблемы.
Теперь — Ольга… Та самая смущенная и застенчивая, доверчивая и обидчивая. Последние дни он непростительно много о ней думал. Фактически ее семья разрушена. Муж неизвестно где. Сын — в тяжелейшем состоянии в палате реанимации. Вряд ли выкарабкается. Она осталась совершенно одна…
Человек в ее положении катастрофически нуждается в поддержке, в понимании, в заботе. Душевная неприкаянность не может продолжаться сколь угодно долго. Это дорожка в невроз, если не в более серьезные диагнозы. И здесь на его плечи ложится колоссальная ответственность. Кто, если не он, оградит Ольгу от всего этого. Пусть оградить не получится, но максимально смягчить удар того, что на нее обрушилось…
Он гнал машину по улице Луначарского в сторону городского токсикологического отделения, поскольку знал, что Ольга находится сейчас возле своего сына. Бедная женщина! Где она еще может находиться в такие моменты?! Ворзонин был уверен, что встретит ее там.
Он нашел ее в узком больничном коридоре на стуле возле дверей с надписью «палата интенсивной терапии». По бледному лицу и кругам под глазами он понял, что Ольга давно не спала.
— Он на аппарате, — бесцветно сообщила она. — Не выходит из комы. Прогноз, как говорят врачи, неблагоприятный. Такие предупредительные… Я все понимаю, но откуда они могут знать? Они не боги!