– Видите ли, ясновельможный паныч, – в голосе казака зазвенела злоба, – для приготовления пищи мне весьма необходима вода, и желательно чистая, понимаете, das Mineralwasser brauchen wir; а где ж я её возьму, когда проклятый водопровод, – он с трудом удерживался от крика, – так-таки и не починили?!
– Но вы приносили…
– А где прикажете взять бутилированную, – ревел Шибанов, – если все магазины в честь праздника позакрыты?
– Как его… День памяти и скорби по жертвам Второй Мировой? – Так назывался учреждённый новыми, демократическими властями красный день. – Он же 8 мая. Прошёл уж давно.
– Нет, ещё 9 мая в этом году пришлось на выходной.
– По-новому – День Гордости, гей-парада то есть, – напомнил я.
– Ну и вот этот выходной перенесли на нынешний будний.
– А, – сказал я и добавил, что Александр Дюма-отец любил писать короткими репликами, поскольку издатели платили построчно. Или только подумал, а не проговорил – нельзя же его всё время злить.
– Кроме того – казак понизил голос до бормотания, – ходят слухи, ожидается… акция.
Шибанов с треском раскрыл нижнюю секцию шкафа, нашарил пару пятилитровых пластиковых бутылей, швырнул их мне.
– Принеси воды. Один децилитр.
– Откуда?
– Здесь есть колонка.
– Где здесь? – тянул я время.
– Близко. На Хитровской площади.
Я замер. Я по-прежнему стоял перед ним в исподнем. Как ни плохо я изучил город (вернее, вовсе не изучил, исключая берега Чистых Прудов и Сыромятнические переулки, между которыми после бомбардировок организовался проход), однако про Хитровскую площадь наслушался ещё в уездную бытность.
– Но ведь это район сплочённого проживания.
– Естественно. Где бы ещё находилась водопроводная колонка? У них и удобности во дворе, так что смотри, не ставь бутылки на землю. А то мыть заставлю. Ха, заставлю мыть без воды! – И он оглушительно захохотал, беззлобно, искренне радуясь.
Взял меня в оборот – обстоятельно, прочно. Пешка на восьмой линии. Мат за два хода.
– Нет, не подумай, – зачастил Шибанов с раздутой доброжелательностью, – будто я принуждаю тебя: у тебя так много литературных занятий, так много различных дел! Поэтому если не хочешь, если, например, чего-нибудь опасаешься, – он уже не пытался сдерживать ликование, – то я с превеликим удовольствием, с радостью сам схожу.
Шах. Король загнан в угол. Нет, не подумай, ты не хозяин мне. Так. Никто. Совершенно искренне восхищаюсь бесхитростной безотказностью этой западни. Отказаться не трудно. Легко признать: «Да, я не мужчина, я полная тряпка, теперь иди, притащи поесть, а то ясновельможный паныч пожалуется Петру Николаевичу».
– О, конечно, тебе вовсе не следует себя утруждать, – проворковал я, глядя в ясные, стального цвета глаза; старше меня на тринадцать с половиной лет, – я всё сделаю! Тем более, ты так много хлопочешь по дому, так вкусно готовишь и для меня и для дедушки, – и со злобной радостью подмечаю, как стекает с его лица выражение торжества; а ведь я всего только указал на истинное положение вещей!
Ход конём. Жалкая кляча, про которую все забыли. Да и простаивала чуть не в противоположном уголке поля. Ан нет. Неожиданный прыжок рыцаря – и вот вам пожалуйста: прочная, несокрушимая патовая ситуация.
– Где моя одежда?
Он распахивает створки шкафа, точно простирая два чёрных крыла:
– Где бросил.
Приглядываюсь. Вчерашняя кожура, полувоенный комплект, подаренный Красновым, – ну да, в понедельник присутствовали на «Стадионе Народов». И – только?
– Вообще-то… имел в виду… свою собственную одежду.
Шибанов долгонько пялится на меня.
– А-а, гражданскую!..
Уже не могу понять, измывается он или действительно не догоняет.
– Да, да, повседневную, – начинаю волноваться, – то, с чем приехал. Ну, где же?
– А-а… – снова тянет казак, – так ведь я сжёг её.
– Как сжёг?!
– Обыкновенно.
Теперь он уже не насмехается. Без улыбки серьёзен. Мне на секунду кажется, что я наедине с безумцем. А впрочем, он не без блеска вышел из патовой ситуации, пожертвовав королевой ради Трофимова рыцаря. Осторожно выпытываю: