Он принялся убивать. Он выбирал мишень по наитию, не вникая в личную степень виновности приговорённых, и потому нельзя было предугадать, кто станет последующим. Внутренние войска, тайная полиция, подобно ганглиям охватившая государственный организм сетью агентов и внештатных сотрудников, миниатюрные фонографы, перлюстрация, батальоны телохранителей – всё это вполне могло защитить от заказного убийства, козней враждебной державы, политического покушения (то есть опасностей зримых и осознаваемых), но не от безликого комка мусора, одиночки, который не был ни сумасшедшим, ни маньяком, ни инакомыслящим, а лишь безгранично уверовал в собственную вседозволенность и непогрешимость. Он влиял косвенно. Хватало незначительного толчка, одной козырной скорлупки, выбитой из-под основания карточного домика, – и внешне благополучная жизнь социального альпиниста разваливалась, как бастионы мороженого под солнцем.
К примеру, отставной генерал, который когда-то, 13 июня 1915 года, санкционировал применение хлора против русской 2-й армии близ польской деревушки Воля Шидловска (восемь тысяч пострадавших, из них четверть не выжила). Благодушный старик, бывший не прочь удушить Веймарскую республику, опираясь на воротил рынка. Безупречный семьянин, чья религиозность неизменно восхищала патриотические издания. Должно быть, он не терял царственного облика, даже навещая «Quartier de plaisir» на вечерней Тауэнтциенштрассе. Это была маленькая человеческая слабость, и Оформитель не преминул воспользоваться ею. В шаге от полного торжества, химический генерал неожиданно умчался в альпийскую усадьбу, где зажил безвыездно, никого не допуская до себя, и через полгода умер не то от белой горячки, не то от передозировки морфием. Он узнал, что заболел какою-то неизвестной и скоротечной разновидностью сифилиса.
Затем были многие другие, кого Оформитель приговорил. Сколько именно – Оформитель едва ли мог сосчитать, ибо, чуть только поразивши одну мишень, сразу же начисто забывал о ней, забывал, кажется, и собственные ухищрения, все обстоятельства дела: подготовка, а потом исполнение следующей акции полностью завладевали всем его существом. Оформитель не торжествовал, не злорадствовал. Он сделался таким же бездушным, как сановные жертвы. Устранение местоблюстителей приняло форму тяжёлой подённой работы, бесконечная утомительность которой подавляла и обезличивала его «Я». Постепенно он перестал испытывать потребности во сне и пище. Газеты прочитывал, только если там содержались откровения о чертах жизни или местопребывании мишени. Он превратился в тень, в героя старинного анекдота о чиновнике, крадущем шинели. Он проникал в роскошно убранные жилища, и даже если бы на нём была надета не старая (с чужой макушки) тирольская шляпа с пучком кабаньей щетины, а противогаз системы Зелинского-Кумманта, то и тогда златоливрейные швейцары ничего не заприметили бы. В сущности, Оформитель только подталкивал к пропасти, только освобождал демонов, дремавших внутри столоначальников, и те сами наказывали себя.