Фургон Армихо, отчаянно заскрипев, остановился. С картины, изображавшей Деву Марию и херувимов, местами облезла краска, отчего казалось, что теперь, помимо запора, херувимы страдают еще и проказой. За фургоном следовало трое апачей — две женщины и подросток. Руки им скрутили за спиной в области запястий, а от шеи каждого тянулась веревка к откидному заднему борту фургона. Из-под черных волос, ниспадавших на лица пленников, дико сверкали глаза.
Кто-то из столяров укрепил облучок генеральского фургона несколькими дополнительными досками, но он все равно прогнулся под весом Армихо.
— Сеньор Коллинз, как же я рад нашей новой встрече! Сегодня мы встанем на ночлег вместе с вами. — Армихо раскинул в стороны руки, будто собираясь заключить в объятия весь свой небольшой караван. — Как вы изволите видеть, мы, слава богу, без всяких приключений добрались до Чиуауа и вернулись обратно. По дороге назад я прикупил жене несколько слуг. — Он показал на измученных, покрытых грязью женщин и подростка, топтавшихся за фургоном. — Генерал Караско взял их тепленькими прямо в их логове неподалеку от Ханоса.
Армихо принялся спускаться с облучка на землю, в чем ему помогали трое подручных, и Рафи без всякого удовольствия был вынужден некоторое время разглядывать окорока генерала. Зад у Армихо отличался столь внушительными размерами, что хоть объявляй его отдельным мексиканским штатом.
К тому моменту, когда нисхождение увенчалось успехом, Армихо совсем запыхался. Воздух с присвистом вырывался у него из легких, словно из кожаных мехов. Генерал потянул за цепь, и из фургона выбралась девушка-индианка, та самая, которую Рафи видел три месяца назад в Месилье. Она была по-прежнему прекрасна и таила в себе ту же смертельную угрозу.
Спрыгнув на землю, девушка приземлилась на одну ногу. Другую она поджала, опасаясь на нее опираться: нога распухла и расцвела темно-лиловыми кровоподтеками. Скорее всего, у бедняжки был перелом лодыжки, и нога явно чертовски болела, но Рафи не увидел в глазах девушки и тени страдания. В них горела лишь ненависть, дикая и лютая.
Цепь, которую держал генерал, крепилась к обручу на здоровой лодыжке пленницы. Армихо примотал цепь к спице колеса и повесил внушительных размеров железный замок, ключ от которого убрал в сумку на поясе.
— Снова пыталась сбежать, — посетовал Армихо и кивнул на покалеченную ногу девушки!: — Пришлось принять меры, чтобы больше попыток не было.
— Господи боже, — покачал головой Рафи и, резко повернувшись, пошел прочь.
— Будем переносить лагерь? — спросил Авессалом.
— Уже поздно. Просто передвинем фургоны чуть выше по течению. Здесь что-то стало дурно пахнуть.
Рафи и Авессалом сидели у костра. Цезарь на некотором удалении от них чинил уздечку. С того момента, как Рафи застал их выпивающими вместе на стоянке в Месилье, они больше ни разу не показывали, что их связывает нечто большее, чем обычные отношения плантатора-южанина и его верного раба. Рафи, будучи ростом метр восемьдесят, считал себя высоким и достаточно сильным, чтобы управлять шестеркой мулов, однако по сравнению с Цезарем он казался карликом. И силой, и статью, и выносливостью негр значительно превосходил Коллинза. Раб Джонса трудился не покладая рук, не отличался многословием и никогда не жаловался.
Авессалом поднял с земли две пары мокасин. Подошвы и кожаные заплаты на них стерлись до дыр, а верх, доходивший хозяину до колен, был изорван. На одном из левых мокасин где-то между лодыжкой и коленом зияли четыре косых рваных отверстия, параллельных друг другу. Прикинув размеры отметин, Рафи решил, что их оставил медведь.
— Они висели на ветке рядом с тем местом, где мы оставили коней, прежде чем их у нас украли, — пояснил Авессалом.
Рафи взял в руки мокасин с отметинами от когтей и провел пальцем по рваным отверстиям, силясь представить, при каких обстоятельствах зверь мог их оставить. Он обратил внимание на аккуратные стежки, на то, как ладно пригнана подошва, обеспечивая удобство пальцам ноги. Мокасины такого фасона носили апачи, а особенно они напоминали обувь, которую изготовляло местное племя, называющее себя Красными Красками. Рафи стало интересно, как выглядел владелец обуви.
— Зачем они оставили мокасины? — спросил Авессалом.
— Это намек. Своеобразное послание, — хмыкнул Рафи. — Апачи как бы говорят: «Мы шли, пока не сносили мокасины. Теперь у нас есть ваши лошади. Настал ваш черед ходить пешком».