Рафи и Джон Мотт отходили вместе, стреляя и перезаряжая на ходу. Они почти добрались до устья каньона, когда услышали вопль Кашинга: «Сержант, меня ранили! Помогите!»
Рафи с Моттом кинулись обратно за лейтенантом. Подхватив раненого под руки, они потащили его к лошадям. Вдруг пуля чиркнула Рафи по рукаву и ударила Кашингу в голову.
Хотя лейтенант сразу умер, Мотт с Рафи все равно продолжали тащить его бездыханное тело.
Оба знали: окажись они на месте лейтенанта, им не захотелось бы, чтобы их тела остались на поругание индейцам. Для них была невыносима сама мысль о том, что солдаты с ужасом и отвращением станут взирать на их обезображенные трупы. Страх перед надругательством над телами после смерти был иррационален — ведь Рафи и Мотт, в отличие от апачей, верили, что после смерти их души просто отойдут в мир иной, покинув бренные тела, словно мусор, оставленный на месте бивуака.
Мотт оглянулся. Расстояние до ближайшего к ним воина теперь составляло не больше шестидесяти метров.
— Пора спасать свои шкуры, — выдохнул сержант.
Они выпустили из рук тело Кашинга, и Мотт забрал пистолеты и винтовку лейтенанта. Закинув свои карабины за спину, сержант с Рафи кинулись к лошадям. Мимо свистели пули, а индейцы бежали по покрытой рытвинами и камнями земле с такой легкостью, словно под ногами у них была идеально ровная поверхность.
Рафи доводилось видеть, как апачи состязаются друг с другом в беге, и он не испытывал никаких иллюзий: ему их не обойти. Но в нем теплилась надежда добраться до Рыжего прежде, чем индейцы настигнут его. Рафи поклялся, что, если Рыжий спасет ему жизнь и на этот раз, он непременно отыщет коню лужок с сочной травкой и юной кобылкой.
Коллинз слышал за спиной мерный топот мокасин, но оглядываться не смел. Стоит оступиться, и его поймают. В этом случае можно считать себя счастливчиком, если его прикончат на месте.
Рафи свистнул. Рыжий сорвался с привязи и галопом припустил к хозяину. Коллинз буквально кожей ощущал за своей спиной преследовавших его воинов-апачей. Он чувствовал мерзкий запах пота индейцев, мешавшийся с запахом его пота, который тоже не розами пахнул. Он слышал хриплое тяжелое дыхание, показывающее, что его противники тоже устали. Слабое утешение, но все же.
Вдруг Рафи почувствовал, что какая-то сила сорвала с его головы шляпу. Из-за легкого тычка Коллинз потерял равновесие, оступился и распростерся на земле, а преследовавший его индеец, будучи не в состоянии мгновенно остановиться, просто перепрыгнул через него. Рафи оторвал от земли голову и, чувствуя, как из ссадины на щеке течет кровь, увидел, что его противник остановился.
Рафи никогда прежде не видел окружающий мир с такой беспредельной ясностью. Время будто остановилось. Апач, залитый ярким солнечным светом, замер: в одной руке нож, в другой — шляпа Рафи. На воине были лишь мокасины и набедренная повязка из небеленого муслина, стянутая сыромятным ремнем. Рафи мог сосчитать стежки на мокасинах апача и разглядеть отдельные ниточки муслина.
Рыжий встал на дыбы и обрушился на индейца, и воин упал. Копыто рассекло ему лицо, оставив кровавую рану через лоб, глаз и щеку. Рыжий наступил на апача ногами, потом встал на дыбы и снова низвергнулся вниз. Рафи поднялся на ноги, подхватив винтовку апача. Стоило Коллинзу вставить ногу в стремя, как Рыжий тут же сорвался с места.
Едва Рафи надежно устроился в седле, грохнули два выстрела. Рыжий пошатнулся, но выровнялся и с удвоенной силой рванул вперед. Еще один выстрел! Рафи увидел, как пуля попала Рыжему в шею, перебив хребет. Чалый накренился и рухнул — Рафи едва успел соскочить с него. Коллинз распростерся за Рыжим, используя тело коня как укрытие. Внезапно повисла тишина — ни криков, ни выстрелов.
Рафи всегда таскал с собой в кармане кусочки бурого рафинада. Он вытащил последний и поднес к губам Рыжего. Конь прихватил кубик зубами, но проглотить не смог: мышцы горла уже не слушались. Вместо этого чалый принялся лизать руку хозяина.
Свободной рукой Рафи принялся гладить бархатистую морду коня. Он почесал ему нос, потер уши — эту ласку Рыжий особенно любил. Нашептывая ласковые слова, Рафи потянулся к ножнам, прикрепленным к сапогу, и вытащил оттуда нож.
Прежде чем прекратить мучения коня, Рафи оттер платком глаза. Ему не хотелось оплошать из-за слез. Что ж, хотя бы кузнец Фелмер наточил нож как бритву.