Продолжая ласково шептать, Рафи приставил нож к горлу коня. Тот вздохнул, будто в знак признательности за то, что Коллинз собирался сделать. Рафи вогнал длинный клинок по самую рукоять и потянул его на себя. Нож с трудом шел сквозь шкуру, мышцы и сухожилия, но Рафи все же удалось вскрыть трахею. Когда потоком хлынула кровь, Рафи прижался лицом к груди коня. Он так пристально вслушивался в бульканье крови, предсмертные хрипы и последние удары сердца благородного животного, что даже не обратил внимания на перестук копыт.
— Рафи, сматываемся! Живее! — Джон Мотт резко остановил мощного жеребца Кашинга, обдав Коллинза грязью. — Этого чертова мула с патронами просто с места не сдвинешь! На тебя вся надежда! — Мотт, державший под уздцы пегого мерина, у которого не хватало кончика уха, сунул удила Рафи. — Ты ранен?
Рафи опустил взгляд на пропитанную кровью рубаху.
— Нет… Нет, вроде нет… — Ничего не соображая, он взял удила и забрался в седло.
— Индейцы пока отступили, — бросил Мотт. — Может, нам удастся обойти их с фланга и забрать трупы. Я с Кил-мартином и Фичером буду прикрывать отход. А ты разберись с этими сраными мулами.
— Никуда апачи не отступили, — выдохнул Рафи. — Они собираются перехватить нас в том месте, где тропа идет у подножия холмов.
— Мы можем отойти за реку, тогда между нами и апачами окажется болото в устье. Этот путь дольше, но так нам удастся от них оторваться. — Мотт коснулся пальцем шляпы: — Жаль твоего коня.
Когда сержант уехал, Рафи отсалютовал Рыжему. От тоски горло свело с такой силой, что Коллинз едва нашел в себе силы сказать:
— Прощай, старина.
ГЛАВА 47
БЕСКОНЕЧНЫЕ ОБЕЩАНИЯ
День для ноября выдался на удивление теплым. Рафи даже принялся насвистывать в седле. Гнедой мерин тоже пребывал в прекрасном настроении. Сегодня утром Рафи обнаружил, что конь, размахивая головой, намотал себе на шею веревку, которой был привязан к коновязи. Наверное, он так забавлялся — другого объяснения Рафи просто не приходило в голову. Коллинз дал себе обещание придумать скакуну кличку, если вдруг выяснится, что у гнедого есть чувство юмора.
Правнучка Пачи носилась среди зарослей кактуса и кустарников, готовая в любой момент броситься на зайца или перепелку. Перевал удалось преодолеть без потерь и даже без приключений. Что ж, это стоило отметить.
Американцы в последнее время стали именовать ущелье в горах между Южной Аризоной и Нью-Мексико перевалом Апачей, но Рафи по старинке называл его перевалом Сомнений. Впрочем, к этому месту прекрасно подходило и то, и другое название. Почему его назвали перевалом Сомнений? Сомнений в чем? Удастся ли преодолеть его и остаться в живых? А кто грозил смертью путникам? Кочис и его чирикауа, которым по мере сил помогал Джеронимо со своим развеселым племенем.
Сейчас Рафи ехал по землям, принадлежавшим Викторио, и потому можно было позволить себе чуть расслабиться. Викторио держал слово. Племя Теплых Ключей хранило мир. Рафи очень хотелось поскорей их навестить. Вдруг на этот ему удастся повидаться с Лозен.
Полгода назад, когда Рафи заглянул рассказать о печальной судьбе племени Эскиминзина и предупредить о Кашинге, Лозен отсутствовала. Цезарь принялся расспрашивать о ней у своей названной родни среди апачей, и Вызывающий Смех сказал, что она отправилась кое-кого проведать. Наконец индеец признался, что Лозен удалилась просить совета у духов. Еще он поведал, что в племени ее называют Бабушкой и считают ди-йином, шаманкой, святой.
Святая. Казалось, чем больше судьба предоставляет Рафи шансов свидеться с Лозен, тем недоступнее та становится.
Когда Рафи заглянул к Цезарю, обитающему на задворках Централ-сити, Мэтти Джонс стригла негру волосы во дворе их однокомнатного глинобитного домика. У ног Цезаря возились два правнука Пачи. В покрытой пылью кормушке копалась свинья. Повсюду расхаживали куры. В загоне из веток мескитового дерева жевали сено лошадь с мулом.
Рядом с загоном располагался огород. Хотя его уже почти полностью засеяли озимыми, на грядках еще виднелось несколько кочанов капусты. За загоном раскинулось поле, в котором покачивались сухие кукурузные стебли, а неподалеку от него — еще два, с торчащей тыквенной ботвой и хлопком. Рафи думал, что Мэтти больше никогда в жизни не пожелает смотреть на хлопок. Оказывается, он ошибся.
Цезарь сидел на табурете и читал газету, тогда как Мэтти щелкала ножницами, предназначенными, судя по их виду, скорее для стрижки овец, нежели людей. Из-за выдающегося вперед живота негритянке приходилось работать вытянув руки. Из кобуры у нее на бедре торчала рукоять армейского револьвера «Баттерфилд» калибра 10,2 мм. Кобура висела на ремне, некогда принадлежавшем Цезарю. Хотя Мэтти пришлось продеть язычок пряжки ремня в самую последнюю дырочку, он пришелся ей впору, и, если бы не беременность, оружие смотрелось бы на ней вполне естественно. Мэтти никогда не испытывала недостатка уверенности в себе, но теперь от нее вдобавок исходило ощущение спокойствия.