Затем Лозен надломила колючку на конце листа агавы и аккуратно дернула так, что за колючкой, отрываясь от листа, потянулась длинная зеленая нить. Снова усевшись, скрестив ноги, шаманка принялась штопать дыру на одеяле Рафи, а тот, словно завороженный, смотрел на женщину. Действия Лозен казались ему удивительными и невероятными, а ведь для апачей это было естественной, неотъемлемой частью их жизни.
Коллинзу очень хотелось узнать, где Лозен пропадала, почему путешествует одна и куда направляется, но он знал, что лучше не лезть с расспросами. Вдруг шаманка подумает, что он хочет разведать, где скрывается ее отряд и сколько в нем человек? Рафи надеялся, что Лозен доверяет ему и знает, что он никогда не предаст ее, и потому не желал давать ей повода усомниться в нем.
— Мне пора, — сказала она. — Но я оставлю тебе свою лошадь.
— А как же ты?
— Украду себе новую. — Уголки ее полных губ дрогнули, а в глазах мелькнуло озорное выражение. — Думаю, я ворую лошадей ловчее тебя. Так что лучше забирай мою.
Рафи сел, не удержавшись при этом от стона. Стараясь не опираться на раненые руку и ногу, он придвинулся к женщине поближе.
— Останься. — Коллинз положил ладонь на ее руку. — Останься со мной. — Рафи и сам не верил, что эти слова сорвались у него с уст. Но это случилось, и их было не вернуть, словно вырвавшихся на свободу диких мустангов. Лозен не стала убирать руку. Несколько коротких мгновений Рафи казалось, что она согласится, и это сводило с ума, кружило голову и пугало.
— Мне нужно отыскать своих, — тихо промолвила Лозен.
— Я поеду с тобой.
— Тебе нельзя.
— Если они сложат оружие, армия о них позаботится. Тогда мы можем быть вместе.
— Они не сдадутся, — все так же тихо ответила женщина. — Вы же не можете одновременно сражаться с войсками и США, и Мексики!
— Можем.
— Вам не победить. Ты должна это понимать, — выдохнул Рафи.
— Мы уже проиграли. Мы индэх.
— Индэх? Мертвецы?
— Бледнолицые убили нас много лет назад. — Лозен смотрела на мужчину печально, но без всякой жалости к самой себе. — Люди моего народа давно уже стали призраками. Мы дышим. Мы разговариваем. Мы ходим по земле. Но мы мертвы. — Она встала: — По тракту часто ездят фургоны, очень скоро на тебя кто-нибудь да наткнется.
Она помогла Рафи подняться, но, оказавшись на ногах, он не спешил размыкать объятия. Лозен, в свою очередь, тоже не пыталась высвободиться.
— Если… если ты останешься со мной… я… я каждый день буду стараться делать тебя счастливой, — прошептал Коллинз.
Лозен стояла неподвижно, словно ретивая кобылица, зачарованная шаманом, имеющим колдовскую власть над лошадьми. Она путешествовала с мужчинами, становилась с ними лагерем, терпела лишения и шла плечом к плечу с воинами в бой. Она знала о мужчинах больше, чем любая из женщин. Она знала, какими сильными, верными, отважными, мужественными и веселыми они могут быть. Ей были ведомы и мужские слабости: тщеславие, заносчивость, жестокость.
Но ни разу за всю свою жизнь она не познала нежности со стороны мужчины, за исключением любви брата — любви, о которой тот ни разу так и не заикнулся.
Она позволила Рафи обхватить себя рукой и прижать к себе, а потом положила голову ему на грудь. Лозен почувствовала, как Коллинз гладит ее по спине и шее, запускает пальцы в густые волосы, и ей показалось, что через миг она растает, как снег. Прикрыв глаза, она позволила себе ненадолго утонуть в этой неге, позабыв обо всех испытаниях и невзгодах.
— Я никогда не смогу жить как бледнолицые. — Лозен подняла взгляд на Рафи. — Не смогу жить среди них.
— Я знаю.
Рафи наклонился, собираясь поцеловать ее, но женщина отвернулась. До него дошло, что поцелуи у апачей не приняты. Тогда он зарылся носом в гущу ее волос, а потом медленно, с неохотой разомкнул объятия и содрогнулся от охватившей его тоски, печали и одиночества, которые терзали сильнее боли от ран.
Лозен закрепила седло на серой лошади, а позади него уложила свернутое в рулон одеяло Рафи. Затем она помогла Коллинзу вставить ногу в стремя и подсадила, чтобы он смог забраться в седло. Рафи невольно дернулся, перекидывая через лошадь раненую ногу. Обойдя кобылу, женщина вставила ступню Коллинза во второе стремя, и он взглянул на ее поднятое к нему лицо. Наклонившись, Рафи коснулся кончиками пальцев полных губ Лозен, будто желая поделиться с нею толикой колдовской силы, которой он, по мнению апачей, обладал. Губы Лозен чуть дрогнули, расходясь в едва заметной улыбке. Она все поняла.