У заброшенной медной шахты Авессалом кивнул на прочный шест длиной метров в восемь с прибитыми к нему поперечинами:
— По этой лестнице батраки выбирались на поверхность?
— Не батраки, а рабы-апачи, — пояснил Рафи, придержав поводья. — Они трудились в шахтах стоя на коленях, а темнота там хоть глаз выколи. Рабы разбивали породу кирками, потом складывали ее в сумки и вытаскивали на своем горбу на поверхность.
— С такой лестницы, да еще и с грузом можно запросто сорваться, — заметил Авессалом.
— Так и срывались, только это никого не волновало. — Рафи тронул поводья, и фургон поехал снова. Гремели цепи, жалобно скрипели оси, заходились от лая псы старателей. Рафи пришлось повысить голос, чтобы Авессалом его услышал посреди этого шума. — Владельцы шахт всегда могли купить новых рабов-апачей в Чиуауа. Да и сейчас, кстати, могут. — Рафи остановил фургон у кузницы и позвал: — Роджерс!
Из хибары показался крепко сбитый парень с засученными рукавами, в заляпанном кожаном фартуке поверх шерстяных штанов. Голову он повязал красной косынкой, из-под которой местами, словно кустики в прерии, торчали слипшиеся от пота каштановые волосы. На вид здоровяку было не больше двадцати.
— Пойла привез, старина?
Виски на продажу у меня нет, — покачал головой Коллинз.
— Ну хоть подковы с чушками привез?
— Подковы и железо в фургоне. Скажи Хосе, чтобы распряг лошадей и дал им зерна.
— Пусть это сделает ниггер, — буркнул подмастерье кузнеца.
— У него есть чем заняться.
Цезарь подъехал к фургону и, когда из него показалась Пандора, помог ей устроиться на лошади за ним.
— Разрази меня гром. — Седрах Роджерс сплюнул ком жевательного табака. — Мало нам тут своих дикарей, так ты еще и новых с собой привозишь. И ниггеров.
— Я скоро вернусь. Разгрузи фургон. — Рафи оседлал рослого чалого мерина, которого звали Рыжим, и тронул поводья, показав жестом Цезарю, чтобы тот ехал рядом. За ними на серой кобыле проследовал Авессалом.
— Откуда он? — спросил Авессалом, кивнув в сторону кузни, когда они удалились на достаточное расстояние.
— Родом из Англии, а сюда приехал из Австралии.
— То есть он был каторжником?
— Думаю, да, — чуть склонил голову Рафи.
— И как он сюда добрался?
— Я не спрашивал.
Авессалом посмотрел на дробилку для сырой руды, которую они проезжали.
— Мексиканцам удалось хоть что-то заработать на здешних рудниках?
— Ежегодно монетный двор в Чиуауа получал отсюда двадцать тысяч вьюков медных чушек. Вьюк весит семьдесят кило. Вот и считай.
— Почему же тогда рудники забросили? — изумился Авессалом.
Рафи тяжело вздохнул — спутник успел замучить его вопросами.
— Апачи постарались. Совсем озверели, никак их было не унять.
— А из-за чего?
— Лет тринадцать назад командир отряда охотников за скальпами втерся в доверие к старому вождю племени Красных Красок Хуану Хосе. Охотники за головами напоили индейцев, и командир пальнул в них из пушки, заряженной гвоздями и железным ломом. Я слышал, он лично поджег запал сигарой. В труху людей перемолол. — Рафи уставился куда-то промеж ушей своей лошади. — Это был не просто жестокий поступок, но еще и очень глупый. После гибели вождя власть в племени унаследовал смутьян Мангас Колорадас; ему каким-то образом удалось избежать гибели в той жуткой попойке. Я бы сказал, умнее Мангаса у апачей вождя еще не бывало. И влиятельнее тоже.
— Мангас Колорадас вроде значит Красные Рукава? — чуть нахмурившись, уточнил Авессалом.
— Именно так. Он вырезал в этих местах всех белых, чтобы больше никто не осмелился повторить фокус с попойкой.
Молва утверждала, что Красные Рукава взял себе такое имя из-за алой рубашки, которую некогда носил, но Рафи считал иначе. Всякий раз, слыша об этом вожде, он представлял рукава его рубахи красными от крови виноватых и невиновных, павших от его руки.
Рафи посмотрел на американских старателей, которые трудились в поте лица. Отовсюду слышались стук топоров и удары молотов.
— Похоже, Красные Рукава решил забыть прежние обиды, — подытожил он.
Рафи, Авессалом и Цезарь, за спиной которого ехала Пандора, следовали по уводящей вверх в горы тропинке, с которой открывался вид на шахты. В воздухе стоял аромат кедров, по дну неглубоких ущелий среди ив и сейб бежали проворные ручьи. Щебетали птицы. Рафи всегда поражало, насколько горы отличаются от оставшейся позади них равнины. Они казались раем, а долина — адом, что находился совсем рядом.