Когда небольшая кучка обработанной шерсти выросла до внушительных размеров горки, напоминающей в отблесках пламени золотистое облачко, Рафи достал заостренную с обеих концов и очищенную от коры ивовую палку, на которую на расстоянии примерно четверти длины от одного края был насажен диск сантиметров десять в поперечнике. Смочив шерсть, Рафи намотал ее на верхний конец самодельного веретена. Затем он пристроил палку поперек бедра, уперев короткий конец в землю. Аккуратно потянув свободной рукой за шерсть, другой он покатил веретено вниз от бедра к колену, а потом в обратном направлении, снова и снова. Прядение пряжи всегда успокаивало Рафи.
— Кто тебя этому научил? — спросил Авессалом.
— Навахо.
Рафи не стал уточнять, что это была индианка навахо с бархатным голосом и год, что он провел с ней, был незабываемым. Благодаря тем дням Коллинз узнал, что такое счастье, а то до сих пор пребывал бы в неведении. Индианка постоянно пряла, даже на ходу, таская с собой маленькую коробочку начесанной шерсти. Нить будто бы вырастала из кончиков ее пальцев подобно паутине.
Она умерла у Рафи на руках где-то между восходом и закатом. Ее убила холера, которую притащили с собой старатели, ринувшиеся на Запад в поисках золота, — притащили вместе с железными печками, жерновами, фортепиано, семейными портретами и фарфором. Коллинз не стал рассказывать Авессалому, как плакал, увидев, как угас огонь жизни в ее глазах, словно кто-то задул свечу. К чему говорить, как он еще много месяцев после ее смерти лежал, завернувшись в одеяла, а слезы катились у него по щекам, пока волосы на висках не промокали насквозь. Даже сейчас, почти два года спустя, его временами охватывала тоска, дикая и необоримая, как буря в пустыне.
Она так и не открыла Рафи, как ее на самом деле зовут. Индейцы придерживались странных суеверий о сверхъестественной силе имен. Но во мраке, шепча нежности ей на ухо, он называл ее Прядильщицей Грез. Иногда, желая подразнить любимую, он обзывал ее Паучихой — так именовали волшебное создание, обучившее ее племя прясть. Всякий раз, когда она шила очередное одеяло, индианка неизменно оставляла в нем дырочку в честь Паучихи: это был символ отверстия, что есть в центре любой паутины.
Рафи все еще хранил одно из сшитых ею одеял. Отверстие в нем напоминало Коллинзу, что любимой больше нет с ним. Веретено принадлежало ей, и Рафи казалось, что оно все еще хранит тепло ее ладони.
И все же прясть Коллинза научила не она. Когда он был маленьким, они с сестрой собирали клочки шерсти бизонов, оставленные животными на кустах. Мама показала ему, как делать из них носки.
— Но ведь носки из шерсти бизона грубые и колючие, — сказал Авессалом!
— Да, есть такое.
«Грубые, зато долговечные, — подумалось Рафи. — Может, они продержатся достаточно долго, чтобы греть мне ноги, пока пуля, стрела или гремучая змея не отправят меня в те края, где в носках уже не будет надобности. Возможно, ждать осталось недолго, если учесть, с каким сбродом приходится иметь дело в этих краях».
От полной луны и высыпавших на небе звезд исходило столько света, что Рафи мог обойтись и без костра. Выше в горах мерцали огни костров апачей. Холодный ветер доносил смех индейцев; ©нерва негромкий, он внезапно сменился раскатистым хохотом.
— Как думаешь, над чем они смеются? Над нами с Цезарем? — спросил Авессалом. — Рассказывают, небось, как украли наших коней, а потом трясли задницами у нас перед носом.
— Может быть, — пожал плечами Рафи. — Апачи любят пошутить.
Около сотни человек из племен Тощего и Красных Рукавов собрались у костра Колченогого, чтобы послушать его байки. Впереди расположились воины, за ними юноши, еще осваивающие искусство владения оружием, а позади них — женщины и дети. Сестра сидела, обхватив рукой двоюродную сестру по имени Дазси — Одинокая. Девушка изо всех сил вжалась в Одинокую, словно желая наверстать упущенное за два долгих года. Целых два года она не видела Дазси, не могла дотронуться до нее! Сестра будто боялась, что ту снова похитят.
Одинокая смотрела на огонь, и Сестра видела, что она не слушает байки мужчин. Сестра рассказала Дазси, что в лагере под Ханосом нашла тела ее матери и сестры. Отец Одинокой еще несколько месяцев назад умер от укуса гремучей змеи;
Бабушка перевязала Одинокой сломанную лодыжку и пропела над искалеченной ногой заклинание. Сестра и Бабушка освободили Дазси место в своем шалаше. Сегодня, когда они будут устраиваться на ночлег, Сестра поделится с Одинокой одеялами, как когда-то в детстве.