Рафи вытащил из седельной сумки небольшой мешок, сделанный из рукава старой рубахи. Вынув из него подзорную трубу, он протянул ее Красным Рукавам. Тот посмотрел в нее, воскликнул: «Энжу!» — и протянул ее апачу, которого доктор Стек называл Викторио. Ростом он был примерно с Рафи, то есть выше большинства индейцев. Под кожей молодого человека перекатывались мускулы, а сам он напоминал хищного зверя. Викторио казался бы еще выше, если бы не стоял рядом с гигантом-вождем.
Рафи вспомнил, что видел этого парня в палатке Джона Кре-мони на копях Санта-Риты, а потом на состязании по стрельбе, в ходе которого маленькая конокрадка заработала себе прозвище Лозен. До Коллинза внезапно дошло, что в прошлый раз он видел девушку и Викторио вместе — когда они уносились прочь с табуном лучших лошадей дона Анхеля.
Рафи окинул взглядом толпу индейцев и увидел Лозен: она стояла с Пандорой и другими женщинами и девушками немного в стороне от мужчин. Коллинз с трудом подавил порыв улыбнуться и помахать Лозен рукой. Девушка стояла, завернувшись в одеяло, из-под которого торчала отделанная бахромой юбка, доходившая до щиколоток, прикрытых старыми мокасинами. Ни прически, ни украшений, присущих незамужней девушке, она больше не носила. Скорее всего, она вступила в брак — возможно, вон за того рослого, крепкого юношу, который то и дело поглядывал на нее.
Викторио протянул подзорную трубу Лозен. Она направила ее на Рафи, и он уставился в поблескивающее стекло. Ему показалось, что девушка разглядывала его слишком долго, прежде чем передать трубу соседке. Похоже, теперь каждая из индианок считала своим долгом, хихикая, посмотреть сквозь окуляр на Коллинза.
Рафи уже мысленно попрощался с подзорной трубой, однако ему все же вернули ее. Он провел пальцами по латунной поверхности, надеясь ощутить тепло рук Лозен. Это могло показаться глупостью, но ему хотелось каким-то чудом отделить это тепло, прочувствовать его на фоне других прикосновений.
Толпа апачей зашевелилась, собираясь проследовать туда, где их ждали солдаты, которые вели наблюдение за распределением говядины и зерна. Когда Лозен повернулась, Рафи увидел закинутый за спину мушкет в кожаном чехле, украшенном бусинами, ракушками и парой белых ястребиных перьев. Рядом с чехлом покачивался мешочек — не иначе, с каким-то колдовским снадобьем. Неужели это одно из тех ружей, что были похищены из его фургона? Такие же мушкеты имелись еще у нескольких мужчин, но Лозен была единственной из женщин, которая могла похвастаться подобным оружием.
Коллинзу захотелось броситься вслед за ней, закричать: «Эй, погоди, дай-ка взглянуть на твой мушкет!», схватить девушку за руку, дотронуться до нее. Вместо этого он отправился на стоянку для фургонов, ведя в поводу Рыжего, который игриво толкал хозяина в спину. Каково же было изумление Коллинза, когда помимо фургона он увидел на стоянке старого знакомого.
— Отелло!
Мул посмотрел на Рафи так, словно с момента их расставания прошло несколько минут, а не пять месяцев. Отелло хоть и отощал, но пребывал в бодром расположении духа.
Рафи обошел вокруг своего старого фургона фирмы «Паккард», провел рукой по знакомой глубокой борозде, когда-то оставленной в борту острым краем валуна, скатившегося по склону и едва не разбившего в щепки весь фургон.
Затем, прерывисто вздохнув, Коллинз сунул палец в одно из двух отверстий, оставленных стрелами апачей. Он помнил историю каждой царапины, щелки и вмятины.
Что ж, над фургоном придется потрудиться, прежде чем снова начать возить грузы, но, по крайней мере, он хотя бы отыскался. Получалось, что не Рафи вернулся домой, а дом вернулся к нему. Ухватившись за борт, Коллинз забрался внутрь. Лейтенант оказался прав: песка надуло немало.
Взгляд Рафи упал на какой-то шнурок, торчавший из кучи песка в углу. Коллинз разгреб ладонью песок и увидел кожаный мешочек, мастерски украшенный бусинами. Должно быть, его обронил кто-то из грабителей: вряд ли кто-нибудь по доброй воле расстался с такой прелестной вещицей.
Развязав мешочек, Рафи обнаружил в нем золотистую пыльцу — будто напоминание о солнечном жарком лете. Он принялся было высыпать ее на ладонь, но вовремя остановился, вспомнив, как трепетно к пыльце относилась его возлюбленная, индианка из народа навахо.
Коллинз вытряхнул немного пыльцы на облучок, и та засверкала, словно источая накопленный солнечный свет. Спустившись на землю, Рафи посыпал золотистым веществом оси, а остатки раскидал по четырем сторонам света — совсем как когда-то делала его девушка. Коллинз не только надеялся приманить удачу и почтить память возлюбленной, но и в знак признательности Всевышнему за возвращение «паккарда», пусть Рафи и не желал в том себе признаваться. Покончив с этим, он сунул томик «Ромео и Джульетты» в мешочек из-под пыльцы, убрал его в задний карман штанов и отправился говорить с гарнизонным тележных дел мастером о починке «паккарда».