Бэском полагал, что Кочис может напасть в любую минуту, и решил перенести лагерь поближе к станции, расположив его у самых стен. Теперь Рафи при желании мог бы плюнуть прямиком в палатку лейтенанта с прорехой, которую наспех зашили большими неровными стежками. Она напоминала Коллинзу рану, которой предстояло еще очень долго заживать.
«Тритон поставил свой вигвам как можно ближе к станции. Что ж, пусть это останется на его совести», — подумал Рафи.
Кочис со своими воинами появился на холме около часа назад. Завидев индейцев, Бэском с солдатами и мулами тут же набились во двор станции.
— Мне показалось или наш храбрый Тритон белее выбеленной рубахи? — усмехнулся Уоллес.
Рафи и Джим прекрасно понимали, что в данный момент им ничего не угрожает. Ни один апач в здравом уме не пойдет в атаку на укрепленные позиции — даже имея численный перевес, в котором сейчас никто не сомневался. Увы, втолковать эту азбучную истину лейтенанту не удалось. Бэском, не желая ничего слушать, метался по двору станции, рассыпая противоречащие друг другу приказы.
— К нам идет вождь! — закричал Уоллес. — Он несет белый флаг, хочет начать переговоры!
Кочис и впрямь спускался по склону холма, держа в руках белую тряпицу. С ним шло еще трое мужчин. Вождь явно знал дальность огня винтовок. Чуть не дойдя до зоны поражения, он остановился и принялся ждать. Сержант Мотт достал из кармана большой белый платок и привязал его к кончику древка.
— Лейтенант, наверное, сейчас в штаны навалил. — Уоллес, усмехнувшись, посмотрел на Рафи.
На короткий миг Коллинзу показалось, что Бэском прикажет открыть по Кочису и его делегации огонь. Однако вместо этого лейтенант выбрал для переговоров капрала и двух рядовых. При этом Тритон даже не посмотрел в сторону Уоллеса, немного говорившего на языке апачей, и проигнорировал Рафи с сержантом, которые обладали хоть какими-то знаниями об индейцах. Коллинз знал причину такого странного поведения: Бэском терпеть не мог людей, которые разбирались в чем-нибудь лучше него, в силу чего фактически обрекал себя на вечное одиночество.
Сержант Мотт протянул Бэскому белый флаг и заговорил, но лейтенант оборвал его взмахом руки, развернулся и с гордым видом пошел прочь.
— Что ты скатал Бэсиому? — спросил Уоллес, когда Мотт вернулся к нему и Рафи.
— Я предложил отпустить заложников, иначе начнется война и прольются такие реки крови, которых он отродясь не видел. А еще я сказал, что слову Кочиса можно верить и вождь поможет вернуть скот и Феликса Уорда. Я ведь не ошибаюсь? Кочис держит слово?
Рафи и Джим Уоллес одновременно кивнули.
— А Бэском заявил, что освободит заложников, только когда вернут мальчика. — Сержант Мотт подтянул ремень и скрестил на груди руки. — Насколько я понял, он считает так: даже если пацана похитил не Кочис, вождь может заставить всех индейцев плясать под свою дудку и убедит вернуть Феликса.
— Проклятье, — тихо выругался Уоллес. — Всякий апач пляшет только под одну дудку: свою собственную.
Из кузни, в которой заперли пленных апачей, раздался громкий высокий голос: брат Кочиса, Бык, затянул песню. Солдаты тем временем столпились у бойниц; все взгляды были прикованы к парламентерам. Уоллес, конюх, Рафи и сержант Мотт расположились у амбразур, через которые можно было разглядеть лицо Кочиса. Выражение лица Бэскома никого не волновало. Рафи прекрасно понимал, что, несмотря на позерство и хвастовство, Бэском беспомощен и бессилен. Это было очевидно и остальным. Именно за Ко-чисом оставалось право выбора: жить им или умереть. Парадокс заключался в том, что выбор вождя, а значит, и жизнь всех людей, засевших в станции, зависел как раз от действий и слов Бэскома.
Судя по тому, что видели приятели, переговоры зашли в тупик. Джим Уоллес снова чуть слышно выругался.
— Из-за этого недоумка нас тут всех перебьют. Я ему не позволю провалить дело. — Уоллес расстегнул ремень, на котором висела кобура.
— Я с тобой, — поднялся Рафи.
— И я пойду. — Конюх тоже стянул с себя ремень с кобурой, повесив его на крючок рядом с ремнем Уоллеса.
С тяжелым сердцем Рафи положил рядом два своих кольта.