Когда он вошел в нее, мышцы ее лона плотно, словно ладонь, обхватили его естество и принялись сжиматься в медленном, дразнящем, сводящим с ума ритме. Внутри у нее было обжигающе жарко. На секунду у Рафи мелькнула мысль, что сейчас он умрет от восторга, а потом все мысли куда-то пропали.
Он беспечно взглянул на кинжал в руке Лозен, сверкнувший в лунном свете, и тут же ощутил острие, ткнувшееся ему в кожу под ухом. Откинув голову назад, Коллинз покорно подставил горло.
В ушах эхом зазвучала старая песня индейцев навахо «Молитва ночи»:
Девушка расплылась в чарующей лукавой улыбке и нежным движением взрезала ему горло. Он достиг пика наслаждения в момент смерти, истекая горячей кровью и семенем. Но ради того счастья, что он пережил, можно было расстаться и с жизнью.
С громким стоном Коллинз проснулся. В груди заходилось сердце, а тело, несмотря на холод, заливал пот. Одеяла на койке были смяты и перекручены. В руке и плече пульсировала боль, отдающая в кости. Член тоже пульсировал, но быстро опадал. Рафи тяжело дышал, потрясенный ярким сном.
«Она идет, блистая красотою…» Лозен и раньше являлась к нему в грезах, но такой сон он видел впервые. Коллинз огляделся по сторонам. Он был в кладовой, примыкавшей к кабинету начальника станции. В этом кабинете Бэском устроил свой штаб и в данный момент спорил там с сержантом Моттом. Снаружи доносился рев мулов. По пронзительным крикам животных Рафи быстро понял, что их беспокоит. Он попытался сказать: «Дайте мулам воды», но во рту было сухо, как в пустыне, и Коллинз сумел лишь еле слышно выдавить: «Воды». Впрочем, его усилия пропали даром: из-за ругани за стеной его все равно никто не услышал бы.
— Этот болван Майкл Стек вконец избаловал дикарей! — Вопли Бэскома напоминали Рафи рев мулов. — Они грабили и убивали, он им потакал, а правительство закрывало на это глаза. Пора преподать этим нехристям урок.
Сержант говорил тихо, и Рафи не удалось полностью расслышать его ответ, но фразы «набитый дурак» и «осёл из Вест-Пойнта», донесшиеся из-за тонкой дощатой стены, он все-таки разобрал.
— Капрал! — взвизгнул Бэском. — Арестуйте сержанта за нарушение субординации!
Через несколько мгновений четверо рядовых втолкнули Мотта в кладовую, где находился Рафи. Сковав сержанта по рукам и ногам, солдаты закрепили длинные цепи кандалов на поперечной балке под потолком.
Когда рядовые ушли, сержант осмотрел Рафи с ног до головы.
— Да тебе, сынок, судя по твоему виду, приснился кошмар.
— Врать не буду, я чувствую себя как загнанная лошадь. — Рафи гадал, говорил ли он во сне, когда грезил о Лозен, но спросить все же постеснялся. Вместо этого он глянул на стену, за которой теперь располагался штаб Бэскома, и поинтересовался: — Что случилось?
— У Кочиса теперь твой приятель Уоллес. Вождь притащил его на веревке, словно мула, на вершину холма. Уоллес вроде цел и невредим. Кочис предложил обменять его на своих родных.
— И Бэском, естественно, отказался.
— Само собой. Должен сказать, что вождь был само терпение.
— Еще бы. Он хочет вернуть семью, — кивнул Рафи.
— Согласен. Этим утром он оставил послание на холме.
— Что в нем сказано?
— Не знаю, — пожал плечами Моп, — Бэском никого к нему не подпустил. — Сержанту удалось обеими скованными руками снять с пояса фляжку. Звеня цепями, он подтолкнул ее по полу к Рафи. Коллинз свесился с койки, чтобы подобрать флягу, и у него так сильно закружилась голова, что он едва не свалился. Схватив фляжку за ремень, он притянул ее к себе. Она оказалась почти пустой.
— Вода по счету, ее не хватает, — пояснил Мотт, прислонившись затылком к стене. — Пулю из тебя пришлось вынимать ножом. Свинцовый шарик расплющился. Одним словом, тебе все это не шибко понравилось.