— Я помню.
— Потом рана загноилась, у тебя начался жар. Тогда я положил в рану опарышей, и они ее вычистили. — Сержант покосился на Рафи и сухо усмехнулся: — Уж чего-чего, а опарышей у нас много.
— Спасибо. — Коллинз помолчал, а потом вспомнил крики мулов. — Ты сказал, вода по счету? И давно так?
— Последние три дня.
Рафи вспомнил, что речушка находится всего в полукилометре от них, в начале лощины, из которой на них вылетели апачи. Он приподнялся на локтях, сел и закинул флягу сержанта за здоровое плечо. Когда Рафи удалось свесить с койки ноги, он покачнулся: ему показалось, что он сидит на краю пропасти. Дождавшись, когда кладовая перестанет кружиться перед глазами, Коллинз встал, не обращая внимания на боль в плече, которое сержант перевязал красной лентой от парадной формы.
Опираясь на метровую рукоять кнута, как на трость, Рафи вышел наружу и принялся проталкиваться сквозь толпу. Пока он лежал без сознания, прибыл дилижанс, направлявшийся на запад, и к числу осажденных прибавился еще один извозчик, очередной сопровождающий и семеро рассерженных пассажиров, которые даже не представляли, насколько им повезло. В стойлах по-прежнему ревели мулы. Рядом с Рафи крутилась Пачи, будто желая уберечь хозяина от дальнейших несчастий.
Солдат в конюшне, где стоял Рыжий, отодвинулся в сторону, дав Рафи возможность посмотреть в бойницу. На вид мальчишка был не старше пятнадцати. «Когда я пошел в армию, то и сам бы таким», — подумалось Коллинзу. Казалось, с тех пор минула целая вечность.
Рукава измятого мундира, из которых торчали тощие руки паренька, были сантиметров на десять короче нужного. Прядь золотистых волос ниспадала солдатику на левый глаз. Руки у него были мозолистые, но загрубели явно до того, как паренек оказался в армии, — уж слишком недолго он тянул солдатскую лямку. Скорее всего, мозоли появились от работы в поле за плугом. Что ждет этого фермерского сына? Вернется ли он к своему плугу и тучным полям где-то в дельте Миссисипи или сложит голову здесь?
Конюх лежал там, где упал, таращась невидящими глазами в свинцовое небо. Лицо его, словно сахарная пудра, припорошил снег.
— Мы бы отправили за ним наряд, чтобы похоронить, — юноша кивнул на труп, — да лейтенант не позволяет. Я камнями в ворон кидался, чтобы они ему глаза не выклевали. А еще я вашу собаку с лошадью кормил, пока вы спали.
— Спасибо, сынок, — кивнул Рафи и посмотрел на вершину холма, в которую кто-то вогнал длинную жердь. Затем он окинул оценивающим взглядом тяжелые деревянные ворота, окованный железом засов и свою перевязанную руку.
— Открывай ворота.
— Не могу, сэр. Лейтенант Бэском запретил.
— Тогда давай свою флягу. И другие фляги тащи, сколько унесешь.
Вскоре рядовой вернулся, держа в руках связку из пятнадцати фляг, и Рафи закинул их за здоровое плечо. Упершись левой ладонью в засов, он налег на него всем своим весом. Сдвинув засов в сторону, Рафи толкнул левым плечом створку.
Из глаз посыпались искры, но ворота удалось чуть приоткрыть — достаточно для того, чтобы протиснуться в образовавшуюся щель. Следом за Рафи юркнула Пачи.
Коллинз шел не оглядываясь. Где-то позади снова затянул песню брат Кочиса Койюндадо. Чувствуя на себе взгляды апачей, которые наверняка сидели за скалами, окружающими станцию, Рафи вскарабкался на вершину холма и развернул бумажку, обернутую вокруг жерди. Послание было написано на обратной стороне чека на шляпы-котелки, ботинки и микстуру от кашля. Коллинз узнал аккуратный почерк Уоллеса, хотя прекрасно понимал, что диктовал Джиму не кто иной, как Кочис.
«Теперь у меня еще трое белых, помимо именуемого Уоллесом, — гласило послание. — Обращайтесь с моими людьми хорошо, и я не обижу ваших. Кочис».
Еще трое белых? Но кто они? Случайные курьеры? Путники, которым не повезло? Возницы грузовых фургонов?
Спустившись с холма, Коллинз подошел к речушке и наполнил фляги. Ремень от фляжки сержанта Рафи сунул Пачи в зубы. Собака потрусила следом за хозяином, высоко задирая голову, чтобы фляжка не волочилась по земле.
К тому моменту, когда Рафи добрел до ворот, ему казалось, что каждая из фляжек весит не меньше двадцати кило. Но ему было плевать: теперь у него затеплилась робкая надежда. Ставки выросли, сейчас на кону стоят уже четыре жизни. Быть может, Бэском пойдет на попятную?
Сперва Коллинз отнес фляжку сержанту Мотту, а потом постучался к лейтенанту. Рафи репетировал речь заранее, однако стоило ему только открыть рот, как он понял: его ждет фиаско. По испуганным глазам лейтенанта, по его упрямо поджатым губам было ясно, что Бэском не отступит. Болезненная неуверенность в себе превращала любую уступку в чудовищный удар по самолюбию.