Встали низкорослые тарфы плечом к плечу, сжимают в руках секиры. Горит жёлто-красным огнём рубящая-режущая кромка тарфийских секир. Вспыхивает она, шипит и чуть гаснет точно уже рубит что-то невидимое, чуждое этому миру. Нет в глазах тарфов страха, готовы они встретиться с любым неприятелем. Одно плохо, не видят коротышки своего врага. Черным-черно впереди, нет там даже маленького лучика-искорки света, всё поглотила ночь.
- Отдай. – Прилетает от двери лишённый каких-либо эмоций негромкий утробный голос. – Моё это, моё. Верни, отдай.
- Покажись! – В ответ невидимке прокричал Чубатий и перехватил поудобней древко секиры. – Ты где?! Пошто избу трясёшь?!
- Моё это. Отдай, верни. – Прилетает из темноты.
- Дитя ему надобно. Душегуб энто, забери его Пустошь. – Сквозь зубы прошипел Сурдан и выкрикнул в черноту. – Ходи сюдой!!! Щас я тебе топорякой-то харю раскрою!!!
- Верни, отдай. – Всё также негромко требуют из темноты. – Моё это, моё.
- Вот заладил, отдай да отдай. – Пристально глядя в ночь, подсвечивая её, чуть разгоняя густой мрак светом секиры пожаловался Чубатий и куда громче и бодрей прокричал. – А ты, ходи сюдой и сам забери.
Дрогнула ночь, сильней прежнего тряхнуло лачугу и резко всё стихло. По ту сторону дверного проёма появилось бело-голубое свечение. Размытое оно, не яркое, очень похоже на марево. Вспыхиваю, чуть ли не сияют ядовито-красным огнём тарфийские секиры. Голубой, почти белый свет выползает из черноты. Набирает он силу, становится ярче, дрожит, вздувается и растягивается. Подрагивают края свечения точно зажаты они в невидимую, но крепкую оболочку. Пробирается синева в лачугу, похожа она на мыльный пузырь. Чуть протиснулся пузырь под крышу, ненадолго застрял в дверном проёме и затрещали брёвна. Выгнулись они, округлились и пузырь лопнул, разбрасывая во все стороны бело-голубое свечение. Печь, поленья, стены, лист железа, доски полов, потолок, табурет, ведро, края кроватей тут же покрылись инеем. И только там, где разбросана соль остались прорехи. В лицо тарфам пахнуло зловонием, спёртым, затхлым воздухом подземелья.
В бело-синем свечении появилось нечто пугающее, страшное. Похоже оно на чуть сгорбленный силуэт человека в длинных одеждах с покрытой капюшоном головой. В обтянутой чуть ли не рыжей кожей сухой руке посох, большая, сучковатая палка. Не идёт это нечто, а парит точно призрак над инеем. Не шелохнуться, не дрогнут на нём одежды. Да и сам чуть сгорбленный силуэт ни то призрака, ни то человека почти неподвижен. Разве что его рука с посохом ударяет палкой о пол. Остаются в инее глубокие следы-вмятины. Шипят они, поднимается к потолку по посоху белёсый пар.
- Вот я тебе!!! – Прокричал Чубатий и взмахнул секирой, рубанул ею. Следом за родичем и Сурдан бросился в драку.
Вспыхнул метал секир ещё ярче. Горят они, светятся красным. Совсем невысокие в лачуге потолки, тесно в проходе, не получается у тарфов наступать вдвоём и рубить наотмашь. Тычут коротышки секирами в призрака, а тот только вздрагивает и отбивает посохом разогретый чуть ли не до бела метал секир. Отступает призрак, чуть пятится и тут же делает выпад. Норовит ткнуть, приложить тарфов палкой-посохом. Бьют секиры, высекают из посоха искры. Поочередно выходят вперёд коротышки, колют и рубят. Не уступает им призрак, ловко и проворно отбивает удары и всякий раз норовит ткнуть в тарфов своей палкой, точно не посох это, а копьё. Ни одна из сторон не может продвинутся вперёд. Боится призрак тарфийского железа, шипит он, чуть ли не рычит в сторону бесстрашных коротышек, но и сбежать совсем не торопится. Звенит воздух, сыплются искры. Бьют топоры, рубят посох, а тот не поддаётся, совсем не рубится. Вспыхивает палка-посох в местах ударов синим свечением и чуть блекнет, затухает цвет-огонь секир. Сдерживает призрак натиск коротышек, исчезает он и появляется уже в другом месте. Отбивает все выпады тарфов, чуть отступает к выходу из лачуги и возвращается, атакует.
- Шойто тут не так! – Прокричал Сурдан и целясь секирой в накрытую капюшоном голову, ткнул ею. – Я, ужо взмок, а энта гадина. Уф-ф-ф-ф. – Зашипел Сурдан и вскрикнул. Посох ударил по секире, соскочил с режущей кромки и заскользил по древку. Чуть коснулась полыхающая синем огнём палка костяшек пальцев руки тарфа и тот взвыл от боли, упал на колени, но своё оружие не бросил.