Путник? — донесся ее испуганный отклик. Он не знал, каким образом она смогла услышать его в материальном мире и тем более ответить. Его затопила любовь, своей печалью разрывавшая сердце на части. Он должен был пропустить это чувство насквозь. Путник!
Ты мелодия моей жизни, — сказал он Арье, — и я буду воспевать тебя вечно. Песнь о Соловье — баллада призрака, которого ты научила любви.
Путник, что ты делаешь? — спросила Арья. Затем сквозь тень до нее донеслись отголоски его эмоций, и она поняла. Он ощутил её ужас и догадался, что рыцарь осознала, как он собирается поступить. Путник, нет! Пожалуйста! Не…
Путник не стал отвечать. Он вырвал себя из эфирности. Тени исчезли, когда он оказался в материальном мире мучений и агонии. Он знал, что вне мира призраков почувствует физическую боль, и в этот раз на нем не было исцеляющего кольца. Это был конец.
Черное прячет кровь. Черное скрывает боль.
Огонь Гилтер’йель срывал мясо с его костей, медленно, мучительно, чтобы он чувствовал каждый миг своей гибели. Надо было пережить все это, чтобы план сработал — он должен ощутить боль, достаточную, чтобы шагнуть за точку невозвращения, и…
Может быть, она не сообразит, что делает, пока не окажется поздно.
— Жги меня, фальшивая мать! — закричал он из самого сердца ада. — Истязай меня, сжигай меня, бей меня!
Гилтер’йель смотрела на него и смеялась. Пламя не стало жарче.
— Вся твоя жизнь была ложью! — кричал он. — Любовь, которую ты научила меня игнорировать, добро, человечность… Я обрел всё это, но не ты. Ты никогда не сможешь!
Она обратила к нему гневный взгляд.
— Что? — громоподобным голосом вопросила эльфийка.
— Ты всегда пыталась… быть мне матерью… но потерпела неудачу, — продолжал Путник. Его речь прерывали стоны боли, но пока он не мог сдаться. Пока нет. До тех пор, пока не выполнит последнюю задачу. — Я видел, как моя мать умирает… ты никогда не сможешь понять… любовь.
Гилтер’йель разразилась смехом.
— Ну так научи меня, «сын»! — выбросив руки к небу, она обрушила на него колонну пламени. — Сделаешь ты это, или нет, неважно!
Боль тисками схватила его, и Путник почувствовал, как холодная, ужасная энергия наполняет тело. Хоть она и произнесла имя, полученное им при рождении — Рин Грейт — она забыла его истинное имя, у которого была власть над его силами. Кто-то рождается с именем; кому-то дают имя; кто-то сам выбирает имя себе.
Рин Тардейн был из последних.
За долю секунды разум Путника вернулся на пятнадцать лет назад к той ужасной ночи, когда его убили. Он вновь увидел ту сцену, будто через красные линзы, затуманенные пылающей, как огонь, кровью. Он снова услышал насмешки, вернувшие ему память.
И тогда он увидел кое-что, чего прежде не мог вспомнить.
Он лежал на спине, глядя в небо, кашлял, но еще был жив; и тогда услышал тихий голос, говоривший с Грейтом с деревьев.
— Я должна получить мальчика, — произнесла Гилтер’йель. — Договор, Грейт.
— Будь ты проклята, если заберешь мальчишку! — воскликнул Грейт. — Я не позволю тебе!
Рапира пронзила его горло, оборвав дыхание.
— Послушаем, как ты теперь запоешь, — прошептал Мерис.
Рин Тардейн открыл рот, но наружу вырвался лишь кровавый пузырь.
Призрачный друид улыбнулась.
— Сделаешь ты это, или нет, неважно, — сказала она. И отвернулась.
Вернувшись к действительности, Путник горящим взором уставился на Гилтер’йель. В его глазах не было гнева, боли, ярости, любви.
В этих глазах была только месть.
— Я вспомнил тебя, — сказал он просто. Кромсатель добела раскалился в его пылающих руках, но боли не чувствовалось. — Ты была там. Ты позволила им убить меня. Ты заставила их убить меня.
Призрачный воин растворился в огне. Вернувшись в эфирность, он бросился сквозь пламя, его холодная злоба отрицала боль, он швырнул себя к теневому смерчу, которым была Гилтер’йель, единственная мать, которую он когда-либо знал.
Путник! — донесся отчаянный крик. Нет!
Прощай, Арья, — его лицо растянулось в улыбке. Прощай, любимая.
И он метнулся сквозь призрачное кольцо огня, опустил кромсатель, разрубая призрачное тело солнечной эльфийки. Гилтер’йель испустила крик, пронзивший границу между мирами и вспыхнула пламенем.
Бесплотные руки раскрылись, чтобы обнять его, руки Льеты и Тарма, его настоящих родителей. Улыбаясь, Рин пошел к ним.