— Ты встретила Розалин?
— Да, ночью она выручила нас. Ты, конечно, не проснулся.
— Угу. — Линус Кореа засмеялся. — Они не дают мне расслабиться. — И, помолчав, добавил: — Это моя жизнь.
*
Когда где-нибудь в людном месте взрывалась бомба, Гамини стоял у входа в больницу, сортируя больных, быстро оценивая состояние каждого, направляя их в реанимацию или операционную. На этот раз в числе жертв были женщины, потому что бомба взорвалась на улице. Всех, кто не попал в эпицентр взрыва, привезли в течение часа. Врачи не спрашивали имен. К правому запястью прикрепляли бирку — или к правой ступне, если рука отсутствовала. Красную для неврологии, зеленую для ортопедии, желтую для хирургии. Ни профессии, ни расы. Ему это нравилось. Имена записывали позже, если выжившие могли говорить или если они умирали. У каждого из пациентов брали десять кубиков крови на анализ и прикрепляли к их кроватям вместе с одноразовыми шприцами, которые в случае необходимости можно было использовать повторно.
Во время сортировки умирающих отделяли от тех, кто нуждался в срочной помощи, и тех, кто мог подождать. Умирающим давали таблетки морфия, чтобы не тратить на них время. Отделить вторых от третьих было сложнее. Уличные бомбы, обычно начиненные гвоздями или шариками, могут рассечь брюшную полость в пятидесяти метрах от взрыва. Ударная волна способна разорвать желудок. «У меня что-то с желудком», — говорила женщина, боясь, что в нее попал осколок, тогда как на самом деле желудок сместился под действием сжатого воздуха.
Все, кто пережил взрыв бомбы в общественных местах, испытывали эмоциональное потрясение. Еще месяцы спустя пациенты приходили в отделение, жалуясь, что по-прежнему боятся умереть. Для тех, кто оказался на периферии взрыва, шрапнель и осколки, пролетевшие сквозь их тела, чудом не задев жизненно важных органов, не представляли опасности — взрыв накалял шрапнель и делал ее стерильной. Главную опасность представлял эмоциональный шок. Прибавьте к этому глухоту или частичную потерю слуха, в зависимости от того, куда была повернута голова во время взрыва. Восстановление барабанной перепонки могли себе позволить немногие.
В эти трудные дни практиканты выполняли работу хирургов-ортопедов. Дороги к крупным медицинским центрам нередко перекрывались из-за мин, а вертолеты не летали в темноте. Поэтому стажерам приходилось сталкиваться со всеми видами травм, всеми видами ожогов. В стране было всего четыре нейрохирурга: два в Коломбо, один в Канди и один в частном секторе — но несколько лет назад его похитили.
Тем временем далеко на юге возникли другие проблемы. Повстанцы проникли в больницу на Уорд-плейс в Коломбо и убили доктора и двух его ассистентов. Они пришли за одним из пациентов. «Где такой-то?» — спросили они. «Не знаю». Они перевернули все вверх дном. Найдя того, кого искали, они вынули длинные ножи и изрубили его на куски. Потом они стали угрожать сестрам и требовать, чтобы те не выходили на работу. На следующий день сестры вернулись. В домашних халатах и тапочках вместо формы. На крыше больницы сидели снайперы. Повсюду были осведомители. Но больница на Уорд-плейс не закрылась.
Подобные происшествия в базовых больницах случались редко. Гамини и его помощники, Касан и Моника, иногда даже ухитрялись немного поспать в ординаторской. В половине случаев они не могли уйти домой из-за комендантского часа. Так или иначе, Гамини не мог уснуть. Он все еще находился под действием таблеток, которые недавно начал принимать. Адреналин еще бурлил в его крови, а моторные ощущения притупились, поэтому он вышел из здания больницы в темноту под деревьями. Там курили несколько человек, родственники раненых. Ему не хотелось ни с кем общаться, только кровь стремительно мчалась по жилам. Он вернулся назад, взял книгу в бумажной обложке и начал читать с первой же открывшейся страницы, как будто речь шла о жизни на другой планете. В конце концов он снова отправился в детскую палату, чтобы найти кровать, на которой будет чувствовать себя чужим и в большей безопасности. Кое-кто из матерей посмотрит на него с подозрением, готовясь защитить своего ребенка от незнакомого мужчины, но потом признает в нем доктора, приходившего сюда два года назад, — доктора, который никогда не мог уснуть, а теперь, устроившись на голом матрасе, лежит неподвижно на спине, пока его голова не склонится влево, туда, откуда льется синий свет.
Когда он уснул, дежурная сестра расшнуровала и сняла с него ботинки. Он громко храпел, и иногда его храп будил детей.
Тогда ему было тридцать четыре. Все могло бы оказаться хуже. В тридцать шесть он работал в больнице скорой помощи в Коломбо. Ее называли больницей огнестрельных ранений. Но он вспоминал детское отделение в больнице Северо-Центральной провинции, синий свет над желтушными детьми, который почему-то вселял в него спокойствие, его особую частоту от 470 до 490 нанометров, всю ночь разлагавшую желтый пигмент. Он вспоминал книги, четыре авторитетных медицинских текста и романы, которые так и не дочитал до конца, хотя часами держал их в руках, сидя в плетеном кресле, пытаясь отдохнуть, напрасно пытаясь обнаружить хоть какой-то человеческий порядок, но его поглощала тьма, глаза всматривались в страницы, тогда как мозг смотрел мимо них, пытаясь пробиться к истине того времени.
В час ночи Сарат с Анил, проехав по серым безлюдным улицам Коломбо, добрались до центра города. Когда они остановились у больницы скорой помощи, Анил спросила:
— Это ничего, что мы привезли его сюда в таком виде?
— Не волнуйтесь. Мы отведем его к моему брату. Если нам повезет, мы найдем его где-нибудь в отделении.
— У вас здесь работает брат?
Сарат поставил машину и несколько секунд не двигался:
— Боже, как я устал.
— Может, вы останетесь в машине и поспите? А с ним пойду я.
— Со мной все в порядке. Лучше я поговорю с братом сам. Если он здесь.
Они разбудили спавшего Гунесену и, поддерживая его с двух сторон, отвели в здание. Сарат переговорил с кем-то у стойки, и они втроем уселись и стали ждать, Гунесена со сложенными на коленях руками, как боксер. В приемном отделении все было как днем, работа не прекращалась, хотя все двигались неторопливо и спокойно. К ним подошел человек в полосатой рубашке и заговорил с Саратом.
— Это Анил.
Человек в полосатой рубашке кивнул.
— Мой брат Гамини.
— Очень приятно, — равнодушно произнесла она.
— Это мой младший брат. Он врач.
Он и Сарат не дотронулись друг до друга, даже не пожали рук.
— Пошли… — Гамини помог Гунесене встать, и они вместе зашли за ним в маленькую комнату.
Гамини откупорил какую-то бутылку и начал смазывать ладони Гунесены. Анил заметила, что он без перчаток, даже без халата. Как будто явился сюда из-за карточного стола. Потом он ввел обезболивающее.
— Он мне не говорил, что у него есть брат, — сказала Анил, нарушив молчание.
— О, мы не слишком часто видимся. Знаете, я тоже о нем не рассказываю. Каждый идет своим путем.
— Но он знал, что вы здесь и в какой вы смене.
Наверно, да.
Они оба намеренно исключали Сарата из своей беседы.
— Давно вы с ним работаете? — Теперь вопрос задал Гамини.
— Три недели, — ответила она.
— Твои руки… больше не дрожат, — проговорил Сарат. — Ты вылечился?
— Да. — Гамини повернулся к Анил. — Это семейная тайна.
Сделав обезболивание, он вытащил из рук Гунесены гвозди. Потом промыл их беталимой, темно-красной пенистой жидкостью, которую выдавил из пластиковой бутылки. Он проделал это очень нежно, и это почему — то удивило ее. Открыв ящик, он вытащил еще один одноразовый шприц, чтобы сделать укол от столбняка.
— Ты должен больнице два шприца, — пробормотал он, обращаясь к Сарату. — Здесь на углу есть магазин. Купи их, пока я его зарегистрирую. — Он вывел Анил с Саратом из комнаты, оставив пациента одного. — Сейчас у нас нет свободных коек для травм такой тяжести. Знаете, в наши дни даже распятие не самое тяжкое преступление… Если вы не можете взять его к себе, я найду кого-нибудь присмотреть за ним, пока он будет спать в приемном покое, — то есть, я все улажу.