— Нет-нет, пожалуйста, продолжайте, это отличная идея. Но… вам ведь не положено заниматься спасением картин?
— О, нет, — радостно произнес он. — Дядя убьет меня на месте, если только узнает о моих планах. Но ведь картины важнее, не так ли? Условия завещания нисколько не препятствуют нашим попыткам найти художника, и к тому же я буду заниматься этим в свободное от работы время. Если вы, конечно, не возражаете.
— О, нет, нисколько, — воскликнула Корделия, с трудом сдерживая желание броситься ему на шею.
— Тогда… мог бы я, скажем, еще раз приехать к вам, чтобы внимательнее изучить коллекцию? Возможно, мы найдем что-нибудь, что поможет нам… только это будет в уикенд, если вы не против…
— О, нет, нисколько, — повторила она, краснея гуще прежнего. — Вы можете остановиться у нас, в доме много места. Я уверена, что мой дядя не станет возражать.
— Отлично… тогда договоримся на следующую субботу?
— Конечно… о, простите меня, я отлучусь на минутку, — пробормотала она и пулей вылетела из комнаты.
«Что со мной происходит?» — думала она, подставляя пылающее лицо под струю холодной воды. Несмотря на то что жили они довольно изолированно, ей не раз приходилось отвергать ухаживания молодых людей, и она всегда считала себя уравновешенной и серьезной особой. Но никогда еще не встречала она такого обаятельного и интересного человека, как Генри… хотя нет, Гарри Бошана; какое облегчение — знать, что не надо извиняться за свою любовь к книгам и картинам, а его хромота вовсе не имела значения, тем более что она не любительница танцев или тенниса. «Возьми себя в руки, ты ведь даже не знаешь, нравишься ли ты ему», — упрекнула она себя. Но сердце отказывалось слушать ее назидания, и она поспешила обратно в комнату, где застала его за просмотром огромного фолианта в черном переплете, который он, очевидно, выудил из груды сваленного посреди комнаты хлама.
— Надеюсь, вы не возражаете, — сказал он, — но мне это показалось интересным. Вы когда-нибудь открывали это?
— Нет, я здесь ни к чему не притрагивалась.
— Как представитель попечителей, — произнес он с очаровательной улыбкой, — я рад сообщить вам, что вы можете рассматривать все, что пожелаете. В завещании нет по этому поводу никаких ограничений.
Он уже успел извлечь и высокий деревянный постамент, похожий на аналой, на котором и разложил фолиант. Как она успела заметить, это была не обычная книга, а, скорее, стопка каких-то пластинок или дощечек, проложенных толстыми листами и скрепленных тусклой металлической пряжкой. На обложке не просматривалось никаких букв.
Он попытался расстегнуть пряжку, но она не поддавалась.
— Я не вижу отверстия для ключа, — сказал он. — Должно быть, в этом кроется какая-то уловка… а, понял… черт!
Застежка неожиданно щелкнула, и он поморщился, увидев капельки крови на пальцах правой руки.
— Принести бинт? — озабоченно спросила она.
— Нет, это всего лишь царапина. — Он замотал рану носовым платком и приподнял книгу, которая явно была чересчур тяжелой.
— Может, выйдем на лестничную площадку? Думаю, нам понадобится много места, чтобы рассмотреть ее.
Он вынес книгу из комнаты и устроился на полу. «Позвольте мне», — произнесла она. Не обращая внимания на пыль, она встала рядом с ним на колени, раскрыла переплет и извлекла оттуда некое подобие гармошки, состоящей из скрепленных между собой тонких дощечек. Работа предстояла сложная, поскольку тяжелую гармошку пришлось растягивать по всей лестничной площадке.
Поначалу дощечки казались почти одинаковыми: постепенно вытягиваясь в одну линию, они составляли гигантскую голубовато-серую волну с пенящейся верхушкой, сквозь которую кое-где проглядывало хмурое небо. Дощечки были обернуты тканью, а петли продеты так искусно, что были едва заметны. По мере того, как полотно расширялось, все отчетливее проступали зловещие контуры длинной бледной фигуры, скрытой в морской пене.
Последняя дощечка крепилась двумя скользящими скобами. Она освободила их и еле сдержала крик ужаса. Ей открылось лицо утопленника, выполненное в натуральную величину, с бешеным оскалом и широко раскрытыми глазами, устремленными прямо на нее. Вода выливалась из его открытого рта; волосы были густо опутаны водорослями. Некогда казавшиеся размытыми очертания преобразились в обнаженный торс, безжизненно болтающиеся ноги и мертвенно-бледную руку, вытянутые пальцы которой цеплялись за пустоту.