Я прошелся вдоль стеллажей, наугад вытаскивая тома. Целую стену занимали книги по истории парламентаризма, полковые хроники, обзоры военных кампаний и морских сражений, географические справочники, клерикальная и юридическая литература, история графств и тому подобное. Типичная библиотека джентльмена девятнадцатого века, принадлежавшая сначала Феррье-старшему, затем Феррье-среднему и, наконец, младшему, К. Р. Феррье, о чем свидетельствовала надпись, сделанная густыми серыми чернилами на титульном листе «Повествования о военных действиях британских вооруженных сил по подавлению восстания в Монтевидео, 1807 год. Записки старшего офицера».
Я перешел к другой стене. Литература: греческая и романская, все с экслибрисом Феррье-старшего; сборники стихов английских поэтов, издания девятнадцатого века, помеченные инициалами среднего и младшего Феррье… И среди них несколько разрозненных сочинений Байрона, на которых я обнаружил надпись, сделанную четким острым почерком: «В. Феррье/ январь 1883 года». А рядом — потрепанный томик «Утраченных иллюзий» Бальзака, подписанный «В. Хадерли/ октябрь 1901 года».
Спустя полчаса, еще не приступив к осмотру книг на антресоли, я уже знал, что Виола Феррье стала Виолой Хадерли где-то между 1887 и 1889 годами, что она имела привычку подчеркивать в своих книгах любимые места, делая скупые пометки на полях; что она или тот, с кем она делилась книгами, был заядлым курильщиком — между страницами часто обнаруживались следы пепла и крошки табака; и что читала она одинаково много как на французском, так и на английском, а ее литературные пристрастия были весьма разносторонними. Постепенно классификация книг по авторам и сюжетам перестала соблюдаться, так что труд Джорджа Лаковски «Секрет жизни. Космические волны и излучения», помеченный инициалами «В. Х./авг.1930», оказался втиснутым между Ришаром Ле Гальеном и Алисой Мейнел среди поэтов и эссеистов девяностых годов девятнадцатого века. Книга Перси Брауна «Американские жертвы науки в лучах рентгена», выглядевшая так, словно ее уронили в воду или оставили под дождем, валялась поверх Лаковски.
Вдруг ощутив смертельную усталость, я присел к столу. В лучах света, проникавших в комнату, порхала потревоженная мною пыль. «Скоро, быть может, скорее, чем ты думаешь…» Быть может, Алиса просто появится здесь, в своем белом платье, и, свесившись через перила антресоли, улыбнется мне сверху… «Я постучусь в твою дверь».
Снизу антресоль казалась полукруглой, справа к ней тянулась витая лестница, а с противоположной стороны ее подпирал явно выбивающийся из общего стройного ряда стеллаж. Похоже, он все-таки был ложным и скрывал низкую узкую дверь. Странно, что я не заметил этого раньше.
Машинально я потянулся к пачке бумаги и приподнял игрушку. Она напоминала миниатюрный трехколесный велосипед размером всего четыре-пять дюймов, с двумя полированными колесиками позади такого же полированного сиденья в форме лодочки. Но вместо переднего колеса в дырке торчал огрызок карандаша, закрепленный острием вниз при помощи резинки.
Я отложил игрушку и раскрыл шахматную доску. Только это оказалась не шахматная доска. Вместо расчерченных квадратиков в верхнем левом углу я увидел сделанную крупными буквами надпись ДА, а рядом изображение солнца; в противоположном углу, рядом с луной, слово НЕТ, и в двух дугах, похожих на подковы, в алфавитном порядке были расставлены все буквы алфавита, а следом и цифры от 1 до 10. Ниже была надпись: ДО СВИДАНИЯ. Словом, передо мной лежала классическая планшетка для спиритических сеансов производства фирмы «Уильям Флад».
Теперь я знал, в чем состоял смысл велосипеда. Я просмотрел листы бумаги, но все они были чистыми. После некоторой тренировки я смог бы без труда воспроизвести на планшетке вполне различимые слова. На чистом листе бумаги я написал:
ЧТО ПРОИЗОШЛО С ЭНН?
и подвел планшетку к первой букве «Ч».
Я не рассчитывал всерьез — или все-таки рассчитывал? — на то, что получу ответ. В любом случае, спиритический сеанс требовал участия как минимум двух человек. Но, пусть даже и без помощи планшетки, я все равно должен был найти ответ. Потому что мисс Хамиш неспроста дала мне ключи: для меня это было своего рода испытанием. Чтобы показать себя достойным наследником Феррьерз-Клоуз и Стейплфилда. И она недвусмысленно дала это понять в последних строчках своего письма: «…Я чувствую, что это ваша судьба», «…Я очень хочу знать наверняка, что стало с моей любимой подругой», «…И, если кто и найдет разгадку, так только вы».