— Ты? — удивилась она, увидев Гулу. Никогда он не приходил к ней в рабочие дни.
Гулу кивнул.
— Ого! — воскликнула она, заметив перевязанную руку. — Что стряслось-то?
Да ничего страшного. Небольшая авария.
Чинни пожала плечами и вернулась в свою спаленку, Гулу последовал за ней. Обычно он платил тридцать рупий и снимал Чинни на весь вечер. Но сейчас от нее пахло потом другого мужчины, и ему вдруг стало мерзко до тошноты.
Вокруг сомкнулись грязно-зеленые стены, выцветшее покрывало с цветочным узором было теплым и влажным на ощупь.
— Сходи подмойся. — Гулу отправил ее в подсобку, где находилась общая уборная — вонючий сортир, кран с холодной водой и бетонный водосток. Каждый вечер в воде растворяли фиолетовые кристаллы перманганата калия — для дезинфекции после секса, а в более концентрированных дозах — для выкидыша. Хотя младенцы в борделях — обычное дело, проституткам от них одни неприятности. Женщине с Фолкленд-роуд вовсе не нужно быть красавицей и даже не нужно обладать всеми конечностями. Молодость и девичья упругость — вот самые желанные и необходимые качества.
— Что, — насмешливо сказала Чинни, — не знал, что я шлюха?
Но она все же помылась, переоделась в свежее сари и вернулась с веточкой жасмина в волосах. Гулу расслабился и полез ей за пазуху — помять аппетитные сиськи.
Прежде Чинни была женой скромного банковского служащего, жила с ним в однокомнатном чавле в Байкулле. Но после безвременной кончины мужа ее продали в публичный дом, отняв грудничка. Сначала Чинни хотела покончить с собой. Но хозяйка, поднаторевшая в воспитании девиц, приковала ее к койке за лодыжки и велела неотрывно за ней следить. «Тоскуешь по сыночку, на? — спросила она Чинни через пару недель, сдвинув выщипанные брови с притворным сочувствием. — Слушай, будь умницей, и я устрою тебе встречу с ним, как только погасишь половину долга».
Наивная Чинни согласилась и за одну ану отправила родителям письмо с просьбой о деньгах. Его напечатал писарь, который сидел у Главпочтамта под загаженным голубями брезентовым навесом, с почерневшей жестянкой сургуча, керосиновой лампой и спичками. Чинни могла бы написать письмо и сама, но ей понадобился обратный адрес писаря. «Намаете, Амма и Баба, — продиктовала она мужчине в войлочной шапке, который очень медленно стучал на ажурном «ремингтоне», после каждой буквы поправляя свои полукруглые очки и внимательно проверяя напечатанное. — Муж умер, пожалуйста, пришлите денег. Скоро приеду с ребенком». Подписалась она: «С любовью, ваша дочь Чинта», назвавшись своим настоящим именем, а не тем прозвищем, что получила в борделе: Чинни — «Сахарок». Родители так и не ответили.
Пока Гулу работал чистильщиком обуви на вокзале Виктория, он часто наведывался к шлюхам-непалкам. Этих девушек, как правило, выкрадывали из дома — только их он и мог себе позволить. Но, устроившись к Маджи, Гулу охотно с ними распрощался и поднялся на ступеньку выше — к проституткам из низов среднего класса. Он мечтал когда-нибудь попробовать евразийских шлюх из самых дорогих борделей — закрытых заведений близ главной улицы, которыми заправляли франкоговорящие хозяйки, но ему вечно не хватало то ли денег, то ли храбрости. Чинни он приглядел в первое же свое появление на Фолкленд-роуд — заметил в окне, пока другая девица заплетала ей волосы. Чинни вовсе не была такой уж красавицей и, когда он брел мимо, задрав голову и изучая товар, даже плюнула в него красноватым сгустком.
Когда он вошел к ней впервые, Чинни не скинула с себя одежду, как проститутки, к которым он привык. Те сразу оголяли груди и предлагали сдавить их, точно гуавы на рынке. Гулу просто опрокинул ее на спину и сделал свои дела. Секс с Чинни был медленный, предсказуемый, почти скучный. Но Гулу провел детство в нищете, жил на улице, а потом на вокзале и никогда не знал, где утолит голод, поэтому он наслаждался ее отстраненностью и даже той неохотой, с какой Чинни ему отдавалась.
Теперь, спустя столько лет, уже замаячил ее закат: на Фолкленд-роуд он настигал с пугающей быстротой. Ей исполнилось двадцать восемь, и у нее часто подскакивала температура. Гулу знал, что большинство проституток не доживают до тридцати из-за грязи, насилия, болезней и недоедания. Гулу продолжал ходить к Чинни не ради удовольствия, а скорее из настоятельной потребности снимать напряжение. Тем временем другие девицы дразнили Чинни за ее беспощадную злобу: «Эй, Чинни, тебя зовут сахарком, но у твоих мужиков горечь во рту». Но с Гулу она все же умеряла свой гнев. Он был самым верным и самым давним ее клиентом, их отношения почти напоминали супружеские. После секса они нередко ходили в популярную местную забегаловку, где съедали на двоих миску свиных ножек, тушенных с перцем чили.