Новость оглушает, звенит в ушах мерзким комариным зудом. Виталика… избили… во время дискотеки… неужели как раз тогда, когда она ушла? Ох ты ж… не то чтобы Катя боялась местного участкового — дядька Валера захаживал часто, брал у бабушки самогонку — но от слухов-то не отмоешься, коль поползут! Деревня, она и есть деревня.
Не говоря уже о том, что неизвестный преступник может и за нее взяться… не он ли ей выброшенное вернул? Да намек этот жуткий оставил…
— Вставай давай, короче. Э… а это у тебя что такое?
Катя быстро прикрыла гвоздики одеялом. Иррационально зябко передернулась.
— Ничего. И вообще, брысь! А вдруг я тут голая?
К ее облегчению, брат только закатил глаза и, пробурчав что-то типа «будто все детство на Черной вместе не плюхались», вышел. Гвоздики Катя старательно изломала, растеребив по лепестку, и, не найдя места лучше, сунула в карман ненужной сейчас ветровки. Вместе с амулетом. С глаз долой, из сердца вон! Да и теплится смутная надежда, что окажется вдруг, будто ничего не было, привиделось на сонную да тяжелую голову…
К завтраку бабушка нажарила блинов, налила горячего отвара чабреца с душицей и зверобоем. Хлебая по чуть-чуть, с малиновым вареньем, Катя даже смогла чуть расслабиться… вплоть до момента, когда бабушка начала охать и причитать насчет Виталика. И когда, спохватившись, убежала к соседке, легче тоже не стало. Насел Сережка, хмуро облокотившись на стол.
— Ну, выкладывай.
Выкладывать Кате, в общем-то, было нечего. Не про амулет же рассказывать? Вот и рассказала, как есть, только опуская всю мистику. Показалось сначала — успокоила; а потом…
— А знаешь, что Данька твой тоже на больничной койке загорает?
— Да ну!
— Лапти гну. Уперся, что на солнце перегрелся… но ты ж Егоровну знаешь, Цербер и есть Цербер. Настояла на осмотре. Оказалось бац — сотрясение.
Вот это дела…
Катя медленно отодвинула тарелку с блинчиками. Потерла виски.
— Жесть…
— И не говори.
А Катя отчего-то вспомнила вчерашнюю беседу и то, как Данька вдруг пошатнулся, хватаясь за дурную голову. Совпадение? Совпадение же, правда?
Ох как хотелось бы верить…
А гвоздички — принять за чью-то дурную шутку, девок, например, приревновавших на дискотеке к парням. Закопаем, мол, если продолжат на тебя пялиться. Объяснение как объяснение, не хуже прочих… хоть и за шутки такие любой в деревне волосы б выдрал, негоже, мол, такими вещами шутить. А баба Нюра первей всех прочих.
Сходить к ней, может? За амулет спросить, да…
Нет. Врать ведьме ни у кого не получалось, как взглянет, так сразу язык сам обо всем рассказывает, обо всех грешках. А за разбитую склянку виниться ох как не хотелось. Глупо, по-детски, но от слова совсем. Понос еще нашлет, совершенно точно зная теперь, на кого именно, и делай ты с этим, что хочешь. Лучше уж постараться забыть обо всем, отвлечься и провести последние деньки июля, как полагается, расслабленно и спокойно.
***
С учетом того, что злосчастный амулет все эти дни так и пылится в кармане ветровки — это ей удается. Никто больше не падает, не бьется головой и не попадает под раздачу неизвестных агрессоров. Виталик, к слову, о произошедшем так ничего и не рассказал, отмолчался от всех расспросов с угрюмым видом — настолько упрямо, что даже участковый плюнул и вместо показаний с него взял еще бутылочку самогона у Катиной бабки.
На август Катя все же не остается, скука тянет ее в город к подружкам — которым она уже пообещала свои время и внимание. Родные поворчали, конечно (бабушка, так и вовсе чуть ли не сердечный приступ изобразила), но отпустили, куда деваться. Уехала Катя даже с чувством легкого облегчения. Прощай, неведомая завистница (и затолкай свои гвоздики себе туда, куда хватит фантазии)! Прощай, необходимость старательно избегать бабу Нюру! Прощай, вся эта деревенская мистика, о которой образованный городской человек не должен думать вообще!
Сейчас, в середине жаркого августа, троица подружек сидела в небольшом кафе, где всегда было недорого, но вкусно. Дружбу их многие считали странной — все три с разных факультетов, Катя с филологического, Оля с исторического, Таня с биофака — за глаза называя компанию «бычками». В том числе и за моментальную агрессию на обидчиков кого-то из подруг. Логика в этом прозвище была, хоть и своеобразная: «БИФ» подозрительно похоже на «beef», а от говядины и до быка недалеко.