— Так то тучка, а вовсе не плохая погода, — заметил Кирилл. — Тучка пройдет, и опять будет солнце. Правда, мама?
— Вы можете пойти, куда хотите, — сказал Щелкунчик. — И если мама не устанет с вами. А я уж не пойду, вы меня простите, я сильно устал от работы этой ночью.
Дети кивнули, а Надя бросила на Щелкунчика нервный взгляд. Она не знала, что это была за работа, но не сомневалась, что ничего хорошего там не было… Ох, иногда она даже думала, что лучше бы ее муж ходил по ночам к любовнице, это было бы спокойнее для нее. Надя точно знала, чувствовала, что Щелкунчик ходит по каким-то опасным, неприятным делам.
Надя с детьми еще не ушли, когда Щелкунчик полез в шкаф и, порывшись там немного, вытащил покрытую пылью пластинку.
Это была его знаменитая пластинка, которую он таскал с собой повсюду. Она сопровождала его жизнь.
Когда Шерлок Холмс обдумывал сложные проблемы и принимал по ним решение, он неизменно играл на скрипке. Щелкунчик же в таких случаях ложился на диван, закрывал глаза и слушал пластинку с музыкой Баха. Так он приучился уже давно — перед каждым заказным убийством погружаться в стихию баховской музыки. Она помогала ему сосредотачиваться на проблеме, оценивать себя и ситуацию со стороны.
Сейчас он почти машинально достал пластинку и любовно сдунул с нее пыль. В этот момент в комнату влетела Надя, уже готовая к прогулке, в плаще и туфельках. Она забыла в комнате зонтик и сейчас зашла за ним.
Увидев в руках у Щелкунчика пластинку, она мгновенно помрачнела. Ей не было известно истинное предназначение этой пластинки в жизни мужа, она не знала, какую роль музыка Баха играет в его поступках, чему она предшествует или что предвещает…
Но Надя точно помнила, что появление в руках у Щелкунчика этой пластинки означает, что он находится в тяжелом состоянии, что ему предстоит нечто страшное, после чего он долго будет приходить в себя.
Но что она могла сказать? Что вообще может сказать женщина, чей муж — настоящий мужчина, выходит на тропу войны? Тут ничего не скажешь… А если хочешь жить иначе, надо выходить замуж за слабаков…
Щелкунчик еще вышел в прихожую попрощаться с детьми и дал им десять тысяч на мороженое. У Нади были деньги для этого, но тут уж Щелкунчик хотел сделать все сам. Пусть это будет мороженое от папы — как бы в качестве извинения за то, что он не пошел с ними.
Потом, закрыв дверь, он лег на диван и включил проигрыватель на полную громкость, как делал это в таких случаях всегда. Комната дрогнула от раскатов баховской фуги.
Щелкунчик никогда не делал вид, что понимает серьезную музыку. Ничего он в ней не понимал, а притворяться перед собой или кем-то считал ниже своего достоинства. Но эта музыка Баха каждый раз звучала для него по-особенному. Каждый раз он слышал в ней что-то новое, каждый раз это было открытием чего-то в себе самом. Это он и искал в пластинке с надписью: «И. С. Бах. Токката и фуга…».
В этот раз он лежал, закрыв глаза, а вокруг него кружился нескончаемый и величественный космос. Орган грохотал раскатами на низких регистрах, и в этой стихии было что-то надмирное, надличностное… Да-да, именно надличностность этой музыки потрясла сейчас Щелкунчика.
Не было аккомпанемента, сопровождения, звучала только низкорегистровая песнь… Это был даже монолог, в котором действовали, спорили несколько инструментальных голосов. Но эти голоса не делились на более высокие и менее — нет, они были равноправны…
Расходясь в разные стороны музыкальной фактуры и уходя в небытие, они вдруг вновь возникали и продолжали вести свой диалог. Это были беседы, споры богов, отрешенных, освобожденных от земного бремени.
Не случайно сам Бах считал именно орган тем инструментом, при помощи которого бог может говорить с человеком.
Щелкунчик слушал, он находился в эпицентре эмоционального напряжения бушующих вокруг него страстей, внутренних тем, истин… Это глубоко переплеталось с его собственным диалогом, который он напряженно вел с собой. Он слышал, как противоборствуют космические голоса, как они спорят, и чувствовал, что его внутренние голоса как бы сливаются с голосами богов…
К тому моменту, когда музыка закончилась, Щелкунчик находился в отрешенном состоянии, почти в прострации.
Потом он снял пластинку, положил ее обратно в шкаф и бережно засунул подальше. Каждый раз она помогала ему, но, кажется, на этот раз старик Бах или сам бог сказали ему нечто действительно важное. А может быть, и ничего не сказали. Просто боги помогли ему вести диалог внутри себя самого, боги были как бы свидетелями этого…