Если бог судил ему быть педерастом, то люди не имеют права лезть грязными сапогами в такие тонкие материи, как человеческая природа.
Тогда она, правда, еще не вполне отдавала себе отчет в том, на что обрекает себя. Они жили с Алешей в одной квартире, и в течение многих лет Нина была вынуждена во всех подробностях наблюдать жизнь брата-гомосексуалиста и его товарищей…
Тем не менее все шло более или менее гладко, и в конце концов все удалось устроить так, что они разъехались. Нина осталась одна у себя в квартире, а Леше купил квартиру один из его любовников — богатый бизнесмен. Нине было по понятным причинам противно даже думать о том, какую жизнь ведет брат, она буквально содрогалась от отвращения, стоило ей припомнить некоторые детали из виденного ею…
Но родственные чувства ведь никуда не денешь, это родная кровь.
— Это они его и убили, — говорила возбужденно Нина, прижимая ладони к щекам и куря одну сигарету за другой. — Это они и убили моего мальчика… Я всегда чувствовала, что это не кончится хорошо. Те отношения, которые там у них царят, это просто ужасно…
Щелкунчик, до этого слушавший молча и только временами менявший свою позу на стуле, ответил:
— Неизвестно, кто… Лучше всего будет, если ты вообще не станешь думать о причинах. Теперь брата уж не вернешь, а только нервы себе растреплешь…
На самом деле Щелкунчик чувствовал себя очень плохо. Ему было противно думать о том, что убил Алексея Кислякова он. Прежде ему не доводилось беседовать с рыдающими родственниками убитых им людей.
Теперь, после рассказа Нины, все предстало в другом свете. То, что раньше было для Щелкунчика уже почти стершимся неясным воспоминанием о размалеванном под женщину и одетом как шлюха молодом человеке, валявшемся в луже крови на Кронштадтском бульваре, теперь стало персонифицированным, стало горем небезразличного Щелкунчику человека… Вот она, Нина, сидит тут и рыдает об убитом брате…
Теперь Щелкунчик уже не мог думать об Алексее Кислякове просто как о мертвой кукле, педерасте, одном из своих «клиентов»… Теперь Кисляков предстал человеком… Он был когда-то мальчиком, потом подростком, потом — юношей… Он закончил институт, жил, страдал, на что-то надеялся. У него была сестра, которую он, наверное, любил…
Нина выговорилась и замолчала. Она сидела у стола, потерянно опустив руки, и глядела прямо перед собой стекленеющими глазами. Потом это стало проходить, так что Щелкунчик почувствовал, что можно продолжать разговор.
Он встал, нашел банку растворимого кофе «Мокко», вскипятил заново воду в чайнике. Нине он не стал наливать кофе, ни к чему, а сам выпил. За то время, что он слушал сбивчивый рассказ Нины, в горле пересохло от волнения.
Женщина опять полезла за шприцем — это было ужасно.
— Тебе не будет много? — поинтересовался Щелкунчик, но Нина только рассмеялась вдруг жутким зловещим смехом.
— Мне? — сказала она и сардонически улыбнулась. — Я знаю, сколько мне нужно. Каждая доза что-то означает. Сейчас будет третья за этот день, когда у меня снимутся все «тормоза» и я почувствую, как говорил Хлестаков, «легкость в мыслях необыкновенную»… А после, потом уже, будет четвертая и последняя доза.
— И что будет после нее? — спросил Щелкунчик, заинтригованный столь точным рассказом самой женщины о том, что будет с ней происходить. Это какой же наркотический стаж надо иметь и как точно анализировать свое состояние, чтобы говорить так!
— После? — переспросила Нина. Она задумалась на мгновение, а затем усмехнулась загадочно: — После — ты сам увидишь. Я пока не буду говорить, чтобы ты не испугался.
Кокаиновое опьянение сильно отличается от обычного алкогольного. Кокаин действует иначе на нервную систему и головной мозг, так что находящийся, что называется, «под воздействием» человек ведет себя не так, как банальный пьяный. Некоторые центры в организме при употреблении кокаина растормаживаются гораздо сильнее, чем при питии водки, а некоторые остаются вовсе не тронутыми.
Нина «вкатила» себе третью дозу и стала вести себя именно так, как предсказывала только что.
Она повеселела, забыла на время о брате, чего, наверное, и добивалась. Лицо ее продолжало оставаться бледным, глаза сверкали, как у Клеопатры при визите Антония…
Щелкунчик решил воспользоваться моментом и стал расспрашивать женщину о том, что было для него неясным в ее поездке в Синегорье. Ведь тогда она практически ушла от ответов на все его вопросы. Он не мог настаивать, потому что тем самым привлек бы к себе ее внимание.