Хулиган сделал было движение, чтобы вырваться, но у него ничего не получилось — после двух тяжелых ударов в живот, да еще в полузадушенном состоянии, координация тела была нарушена, и убежать быстро он не мог. Он шел довольно медленно, не отпуская руки от живота и хватая ртом воздух. Щелкунчик же тащил его за собой, чтобы как можно меньше «маячить» в коридоре и поскорее добраться до своего номера.
В конце концов он доволочил хулигана до своей двери, и тот, увидев ее, вдруг резко шарахнулся в сторону. Лицо его опять помертвело от страха.
— Куда ты? Куда мы? — забормотал он испуганно, но на длительные разговоры Щелкунчик сейчас не был настроен. Поэтому он просто отпер дверь и втолкнул парня внутрь.
— А теперь сядь, падаль, и расскажи, что ты там делал и что это за смерть такая, о которой ты там трепался, — приказал он, швыряя свою жертву на собственную кровать.
— Это не я, — отрывисто заговорил парень, поняв, очевидно, что деваться все равно некуда и что этот страшный человек все равно намерен вытрясти из него все… — Это не я… Меня попросили, меня заставили, — говорил он. По лицу его вдруг потекли слезы, и это было довольно отвратительное зрелище.
— Тебя Черняков попросил? — спросил Щелкунчик быстро. — Это он тебя послал в номер? Что он хотел от тебя? Что ты должен был сделать?
Парень замолчал, он не в силах был выговорить то, что хотел услышать от него Щелкунчик. Глаза парня бегали из стороны в сторону, он лихорадочно искал выход из ужасного положения, в которое попал столь глупо и неожиданно.
Но выхода не находилось. Щелкунчик еще несколько раз ударил парня кулаком в живот, после чего тот по-настоящему разрыдался. Он лежал на кровати и плакал от жалости к себе, а после этого, конечно, рассказал все.
Звали его Вадик, ему было двадцать два года, он только год назад вернулся из армии. Отца у него никогда не было. Вернее, он был, этот отец, но его тюремные отсидки были настолько перманентными, что он скорее жил в тюрьме, чем дома, во время кратковременных мясяцев свободы.
Что же касается матери Вадика, то она уже успела основательно состариться от такой жизни — от мужа — пьяницы и вора и от тяжелой работы на комбинате. Эта старая женщина уже никак не могла помочь своему сыну…
Правы бывают ученые-юристы, когда утверждают, что преступность воспроизводит себя сама. Если у тебя отец — преступник, а мать — слабая женщина, то, вероятнее всего, и твоя дорожка проляжет через зоны и камеры предварительного заключения.
И прав был Ломброзо, который утверждал, что «яблоко от яблони недалеко падает» и что преступность — дело семейное, генное, потомственное. Ломброзо даже считал, что преступные наклонности не только передаются в генах по наследству от родителей детям, но что их даже можно увидеть невооруженным глазом.
Есть, считал великий француз, некие внешние признаки преступных наклонностей — низкий покатый лоб, утяжеленные надбровные дуги, характерные особенности строения черепа… Из этой теории на самом деле вытекает довольно любопытный факт. А именно, что если у преступников родятся дети, то надо бы их заблаговременно, еще в младенчестве, тихонько усыплять, как котят, топить, что ли… Пока не поздно, пока они не выросли и не натворили бед еще более страшных, чем их родители. Потому что вероятность того, что эти детки вырастут нормальными, приличными людьми, ничтожно мала…
Похоже, что все это действительно именно так, судя, например, по семейке Андрея Чикатило. Наверное, прав был старик Ломброзо, и вправду следовало бы принимать против подонков превентивные меры…
Вот только непонятно, кто же конкретно будет топить этих младенчиков-монстров… Не всякий ведь согласится, даже во имя светлого будущего человечества. А кто согласится — не следует ли его и самого хорошенько рассмотреть: что это за человечек любопытный такой?.. И на что он, интересно, еще потенциально способен? Наверное, раз может топить детей, как котят, внутренние возможности у него большие…
Одним словом, с бедным Вадиком все случилось как раз по теории француза Ломброзо — он стал преступником, как и его отец. Правда, преступником он стал пока что мелким — просто хулиганом для начала. А поскольку быть просто хулиганом в Синегорье невозможно, надо было прибиться к стае, к какой-нибудь местной банде. Потому что это нормальные люди могут жить каждый по отдельности, индивидуально, и могут ощущать себя личностями. А преступники обязательно сбиваются в стаи, как дикие звери. Им так легче жить — в стае, под командованием сильного и жестокого вожака.