Щелкунчик сел за столик неподалеку и закурил, не сводя глаз с женщины. Теперь он твердо намеревался спасти ее. Хотя бы только для того, чтобы поговорить с ней, узнать, кто она такая и отчего этот хорошо одетый солидный господин так захотел непременно убить ее…
Сама по себе такая информация не может быть лишней, ведь дело касается комбината, в отношении которого у самого Щелкунчика имеются определенные задачи…
Щелкунчик любовался женщиной — она и в самом деле была очень красива, он это с самого начала верно отметил. Отличная стройная фигура. И не такая, какие сейчас в моде с легкой руки американских диетологов, а по-настоящему отличная женская фигура: где надо — узко, а где надо — широко… Каштановые волосы рассыпались по плечам, которые, пожалуй, были чуть широковаты при узкой талии, как у героини по имени О из романа Полин Реаж… Отвлекала музыка, которая назойливо лезла в уши и могла свести с ума любого нормального человека.
На ярко освещенной маленькой эстрадной сцене ресторана перед оркестром кривлялся солист, одетый почему-то в стилизованную русскую длинную рубаху с вышивкой и в сапоги «с напуском». Стиль его поведения на сцене, правда, явно не соответствовал этой одежде «а-ля рюсс», потому что все тело певца было как на шарнирах, а длинные вышитые рубахи предполагают византийскую величавость. Да и репертуар мало соответствовал одежде. Щелкунчик попытался вслушаться в постоянно повторяющиеся слова. То ли это был припев, то ли вообще весь текст этой идиотской песенки.
завывал беспрестанно кривляющийся солист. Голос его соответствовал мотиву этого «музыкального произведения» — был наглый и, как бы сказать, безмозглый. Бессмыслица текста соответствовала бессмысленности полутора однообразных аккордов, которые составляли нотную канву… Наглость, хамство и некультурность — вот что сопровождает жизнь человека в наше время…
Щелкунчик вспомнил о трупе, засунутом в тесную кабинку туалета, и ему почему-то показалось, что эта песенка отлично вписывается в поминальную мелодию, как бы в надгробную песнь по несостоявшемуся убийце и состоявшемуся покойнику Вадику…
— Мужчина, что будете заказывать? — послышался сверху мрачный грубый голос официантки. Она стояла над ним с блокнотом в руках, и лицо ее было надменным и отчужденным.
— Я вам не мужчина, — ответил Щелкунчик спокойно. — Так обращаются только проститутки к клиентам. В других случаях так говорить неприлично.
— Я не проститутка, — возмущенно ответила тупая баба, и лицо ее сделалось еще злее. — Что вы себе позволяете…
— Я не сказал, что вы проститутка, — поправил ее Щелкунчик. — Я только сказал вам, что вы неприлично обращаетесь к посетителям.
— А как к вам еще обращаться? — спросила баба, и этот ее вопрос прозвучал в смысле: «А ты кто такой?»
— Господин, гражданин, — пояснил Щелкунчик рассеянно. — В крайнем случае уж лучше сказать «товарищ», хоть я вам и не товарищ вовсе. Но все-таки это пристойнее, чем обращение «мужчина».
Лицо официантки сделалось таким, что по нему было отчетливо видно — при случае она недрогнувшей рукой расстреляла бы этого интеллигента паршивого где-нибудь в овраге. По приговору революционного трибунала… Согласно здоровому классовому чутью… Больно грамотный, много слов знает. И вообще — шибко много о себе думает.
Может быть, Щелкунчик и продолжил бы процесс воспитания глупой тетки и в конце концов научил бы ее, как надо разговаривать с посетителями в эпоху рыночных отношений, но у него больше не было на это времени. Женщина за соседним столиком встала, вместе с ней поднялся и Черняков.
Он расплатился, взял со стола свою пачку сигарет и, поддерживая женщину за локоть, бережно повел ее к выходу. Вид у него был при этом такой, будто он намерен подняться со своей спутницей в номер и нежно поцеловать ее.
Наверное, все посетители ресторана именно так и подумали. Но только не Щелкунчик — ему-то было известно, что Черняков ни за что не приблизится к ее номеру, так как ему одному тут было известно, что за страшная смерть ожидает того, кто войдет туда.
Щелкунчик встал и пошел в холл следом. Ему нужно было не пропустить момент прощания.
Черняков стоял посреди холла и долго прощался с женщиной. Он действительно поцеловал ей руку, говорил что-то приятное, вероятно, напутственное. Желал приятного сна…
Прощание было нарочито долгим и демонстративным, как Щелкунчик заранее и предполагал. Дама переминалась с ноги на ногу и явно находилась в нетерпении. Лицо у Чернякова было спокойное, доброжелательное. Щелкунчик с интересом всматривался в этого профсоюзного лидера, ему было любопытно. Сам-то он давно научился брать себя в руки перед убийством и после него, но полагал, что такой выдержке следует тренироваться. А тут, сейчас, перед ним был вовсе не профессионал, как он сам, а обычный крупный чиновник. И что же? Разве можно было по его глазам и лицу предположить, что он разговаривает с женщиной, которая через несколько часов будет мертва по его приказу?