Население также пугали тем, что наверняка откроются игорные дома, казино и притоны разврата. Одним словом, вместо школ — казино, а вместо детских садиков — публичные дома.
Об этом же вопили ангажированные люди на рабочих собраниях, об этом же кликушествовали жэковские старушки и старички с ветеранскими значками на груди…
Синегорье бурлило уже которую неделю, и Барсуков очень рассчитывал, что разбуженное им народное недовольство поможет ему выиграть процесс по отмене решения аукциона. На всякий случай он отдал приказ и на четвертый месяц не платить зарплату всему коллективу — пусть позлятся, попсихуют.
А когда у него спрашивали впрямую, где же зарплата за все эти месяцы, он мрачно кивал куда-то в сторону и зловеще говорил: «А вот вы в Москве спросите, где зарплата… У правительства этого спросите. Они вас уже продали в кабалу империалистам…»
— Народ очень боится капитализма, — закончила свой рассказ Нина. — Они боятся, что будут жить хуже, чем сейчас.
— Но ведь жить хуже, чем они живут тут сейчас, невозможно, — возразил Щелкунчик.
— Это с точки зрения логики и здравого смысла, — ответила журналистка. — Но простым бывшим советским людям этого не объяснишь. Им столько лет внушали, беднягам, что капитализм — это плохо, что теперь этот панический страх просто стал их сущностью. Они же никогда не видели капиталистов, не видели, как живут люди при капитализме. Тут, в провинции, люди все еще помнят то, о чем им говорили разные мордастые райкомовские дядьки. А те говорили: «Империализм — враг трудящихся», и дышали при этом райкомовским перегаром… Очень страшно было, и потому — внушительно…
— Ну хорошо, — сказал Щелкунчик, который действительно был не силен в политике и экономике. — А что вы-то тут делаете? Вы мне все так убедительно и живописно рассказали. Зачем вы тут торчите? Да еще пьете с Черняковым… Он что — ваш сторонник? Вы к нему сюда приехали?
— Нет, я приехала к Барсукову, — честно призналась Нина. — Он мне нужен. Я хотела с ним поговорить, чтобы потом написать статью о нем, о его взглядах на жизнь и о методах руководства.
— Ничего себе, нашли героя для статьи, — хмыкнул Щелкунчик. — Вы же только что рассказали мне о том, какой он плохой, а теперь говорите, что хотите писать о нем. Странно это.
— Обо всем нужно писать, — ответила Нина и пожала плечами. — Это — принцип журналистики: писать обо всех явлениях. Называется — свобода информации.
Она произнесла все это быстро, без запинки и очень уверенно, можно сказать, даже — снисходительно. Но Щелкунчику показалось, что его последние вопросы застали женщину врасплох. Ему показалось, что она растерялась и просто не знала, что ответить о том, что же конкретно привело ее к этому Барсукову.
Да что о нем писать — подумаешь, фигура… Обычный толстомордый начальник из старого времени. Когда-то был членом бюро обкома, потом разжирел, стал красть. Теперь нахапал и не хочет, чтобы ему мешали хапать дальше… Нечего тут писать — всем известная фигура в нашем Отечестве. Можно сказать, национальный герой.
Щелкунчик уже совсем было собрался уличить Нину в неискренности, в том, что она что-то от него скрывает, но тут в дверь раздался громкий стук.
Они переглянулись, но никто из них не мог предположить, кто стоит за дверью. Щелкунчик, правда, через секунду сообразил, в чем дело.
— Откройте, милиция, — сказали из коридора, когда он, подкравшись к двери, спросил, кто там.
— А зачем? — осторожно осведомился Щелкунчик. Он был не такой дурак, чтобы открывать дверь в ответ на такие глупости, как милиция…
— Откройте немедленно, — потребовали снаружи. — Иначе сломаем дверь.
Щелкунчик понял, что в Синегорье еще не дошло понимание Конституции и основных прав человека… Может быть, никогда и не дойдет. Тут о них все равно никто не имеет представления.
— Откройте, мужчина, — послышался нервный женский голос. — Это администратор… Откройте, тут милиция…
Ладно, не связываться же по пустякам, подумал Щелкунчик. У него слишком важное дело тут, и он слишком важный человек, чтобы рисковать, привлекая к себе внимание по пустякам…
В комнату вошел милиционер в форме старшего лейтенанта и с ним та самая толстая администраторша, которой Щелкунчик недавно дал двадцать тысяч.
— Что тут происходит? — строго спросил синегорский офицер, мрачно поглядев на Нину, сидевшую в кресле, на бутылку водки и на включенный торшер, заливавший комнату интимным светом. Увиденная картина ему очень не понравилась, потому что, как видно, полностью противоречила его представлениям о порядке.