— А когда он к тебе придет? — поинтересовался Андрей, выслушав сомнения бедной молодой женщины. Видно было по всему, что он настроен решительно и не собирается отказываться от своей идеи объясниться с Владиленом Серафимовичем…
— Сегодня, — осторожно произнесла Лена. — Но у него охрана… Тебя к нему и близко не подпустят.
— Но у тебя ведь он бывает без охранников? — уточнил, усмехаясь, Андрей. — Или охрана присутствует при всем, что вы тут делаете?
Лена затрепетала от этих слов и молча покачала головой:
— Нет, тут он бывает один.
— Ну вот и прекрасно, — сказал весело новый возлюбленный. — Мы так все и устроим, по-хорошему… Главное, чтобы никто не был обижен.
Весь этот день Лена провела в смятенном состоянии. Стояло жаркое лето, солнце светило вовсю, что вообще не часто бывает в этих краях. Вся квартира была залита солнцем, лучи лежали на паркете, на линолеуме в кухне, на мебели. Среди этого летнего великолепия бродила Лена и никак не могла собраться с мыслями. Несколько раз она принималась что-то делать, но все валилось из рук. Она ждала вечера, когда должна была решиться ее судьба.
Она совершенно не верила в то, что разговор между Андреем и Владиленом Серафимовичем может закончиться миром, хорошо. Нет, такое невозможно, она слишком хорошо знала властный и жестокий характер своего старого господина.
Но если Андрей так хочет… Что она могла поделать?
За свою жизнь Лена привыкла подчиняться более сильному человеку, быть ведомой, а не ведущей. Ей никогда не доводилось самостоятельно принимать решения. Сначала ею командовала мама, потом Володя-жених, а затем — генеральный директор… А теперь она инстинктивно испытывала потребность подчиниться Андрею. Если он что-то решил, она не могла ему противиться. Такова участь людей, плывущих по течению жизни.
Лена начала собирать свои вещи. Она полагала, что, как бы ни закончился разговор Андрея с генеральным директором, добром или миром, в любом случае жить дальше в этой квартире ей не суждено…
«Уже хорошо то, что я сумею вырваться отсюда и после меня в эту квартиру не въедет моя сестра», — решила Лена с чувством облегчения. Она раскрыла чемодан и стала одну за другой кидать туда вещи: тряпки, шмотки, туфли — все, что она покупала на деньги Владилена Серафимовича и заработала, таким образом, своим трудом. Трудом, который она никому бы не пожелала…
В церкви неподалеку зазвонили в колокол, и этот звон показался Лене добрым предзнаменованием.
Раньше в Синегорье никакой церкви не было вовсе. Город строился в тридцатые годы как «маяк пятилетки», строился на пустом месте руками несчастных заключенных, узников сталинских лагерей. Почти все они полегли тут в мать-сыру землю, так что, можно сказать, Синегорье буквально стоит на человеческих костях…
Естественно, никаких церквей тут и в помине никогда не было. Только в девяносто первом году построили небольшую церквушку, и епархия прислала батюшку, который и взялся наладить здесь религиозную жизнь.
Первое время в храме было не протолкнуться: толпы горожан, никогда церкви не видевших, ошалело бродили по ней, таращась на иконы, кадила и подсвечники.
Самым волнующим для горожан было появление священника. Они сбивались в кучу и показывали пальцем, шепча испуганно:
— Смотри, Манька, поп идет…
Сначала в храм заходили многие подивиться. Приходили простые рабочие и работницы с комбината и обслуживающих предприятий, неумело пытались креститься, хоть и не знали толком — справа налево или слева направо… Ставили свечки впервые в жизни, а потом, благоговейно глядя в иконный лик, торопливо и сжато, казенными словами, как привыкли в райсобесе, излагали свои нехитрые житейские просьбы. А лики казались совсем непонятными, загадочными и грозными — ну просто совсем как недавние лики райкомовских работников…
Заходили старички разные. Ветераны партии, жилконторовские активисты дивились, что иконы висят свободно, а плевать на них нельзя и ногами топтать почему-то запрещается… Хотя известно всем, что ведь — дурман, опиум для народа. Но почему-то теперь престарелым злобным активистам нельзя, совсем нельзя сжечь храм и потаскать за бороду попа. Совсем нынешняя власть народ распустила, много воли дала…
А в последнее время народу поубавилось, прежний интерес схлынул, осталась горстка пожилых людей. А молодежь по-прежнему, как и встарь, гоняла по городу на трещащих мотоциклах, материлась и резала друг друга ножами на танцульках…