Что касается самого контр-адмирала Платтера, то он в самый последний момент вдруг вспомнил о лекаре и боцмане, которым сразу же по прибытии на корабль приказал находиться в своем салоне для приема и первичной обработки обожженных. Не получив соответствующего приказа, ни лекарь, ни боцманмат не посчитали себя вправе покинуть свой боевой пост. Адмиральский салон располагался в самой корме корабля и был уже отрезан пожаром. Возможно, кто-то другой предпочел бы в такую минуту думать уже исключительно о себе, но Платтер был человеком чести, да к тому же не робкого десятка, а потому, вместо того чтобы спасаться, бросился вниз по трапу в свой салон. Во флагманский салон он прорвался каким-то чудом, сбивая с себя пламя и изрядно обгоревшим. Обратно выбраться было уже невозможно, так как за бежавшим по трапам контр-адмиралом сразу же рушились прогоревшие балки. Весь входной тамбур был тоже объят пламенем.
– Чего ждем?! – прокричал вбежавший в салон Платтер.
– Приказа! – невозмутимо ответил лекарь Корнелиус.
–Теперь, кажется, вы его дождались! – прорычал Платтер.
Теперь в огненной ловушке их было уже трое: те, кто не покинул своего поста без приказа, и тот, по чьей забывчивости они там оказались, но кто все же нашел в себе мужество разделить участь тех, кого он невольно приговорил к смерти.
А огонь уже лизал двери флагманского салона, наполняя его удушающим дымом. Теперь дорога была каждая секунда. Контр-адмирал Платтер в этой критической ситуации самообладания не потерял.
–Делай, как я! – прокричал он своим товарищам по несчастью.
В несколько ударов они дружно вышибли раму кормового окна. Затем все втроем бросились через окно и, уцепившись за шлюпочные тали, повисли на них. А в адмиральском салоне уже бушевало пламя, его языки вырывались через разбитое окно. На удачно подвернувшихся талях контр-адмирал с лекарем и боцманматом провисели до тех пор, пока их не сняла подошедшая к корме «Фершампенуаза» шлюпка.
Небезынтересные воспоминания написал об обстоятельствах трагедии лейтенант Иван Шанц, впоследствии ставший адмиралом и оставивший значительный след в истории нашего флота периода перехода его от парусных кораблей к первым броненосцам-мониторам. Спустя много десятилетий адмирал Иван Иванович фон Шанц написал в журнале «Морской сборник» о тех событиях следующее: «Последними оставили корабль я и корабельный кузнец. Находясь в кубрике для тушения пожара, я упал в обморок, и г. Тибардин, стараясь привести меня в чувство, сорвал с меня сюртук и обливал меня водою. Придя в память и снова бросившись в огонь, я забыл о сюртуке, потому что и без него было очень жарко.
Когда корабль был уже на мели и кормою к ветру, а пламя охватило все батареи, я очутился на гальюне с помянутым кузнецом и матросом (фамилии коих, к сожалению, не упомню). Пламя, достигшее уже до дверей, ведущих из палубы на гальюн, обдавало нас невыносимым жаром. Будучи в одной мокрой рубашке, я чувствовал с другой стороны сильный холод от ветра.
Находясь в таком положении, я сказал матросу:
– Братец мой, у дверей капитанской каюты под склянками висит мой новый фризовый сюртук. Попробуй-ка, не достанешь ли его?
– Но ведь там все в огне! – отвечал матрос.
– Ничего! – возразил кузнец – Ведь Иван Иванович перемерз до смерти! Шлюпки же нет и броситься в воду нельзя! Утонем, как все остальные дураки, которые на это решились. Ступай же с богом!
Сказав это, кузнец открыл двери, вытолкнул матроса в спину и запер за ним.
Матрос не заставил себя долго ждать. Через несколько секунд после его ухода с треском растворились гальюнные двери и нас обдало пламенем. С ним вместе явился и матрос с сюртуком. Вскоре прогорела и дверь. Пламя разрасталось горизонтально над нашими головами. Над нами уже горел фока-рей с парусом. Куда деваться?
В эту критическую минуту бедный спаситель мой матрос потерял голову. Не слушаясь нас, он взобрался на утлегарь и прыгнул в воду, откуда прямым путем отправился в вечность. Мы же кое-как ползком перебрались на левый крамбол под которым висел плехт (один из корабельных якорей. – В.Ш.). Около лап его, уже раскаленных докрасна и висевших над самою водою, держались на воде бог весть за что двое несчастных, просивших помощи, но вскоре вопль их утих. Когда мы добрались до конца крамбола, кузнец расположился сзади меня и ну давай махать и кричать о помощи.
Здесь я должен заметить, что корабль находился от стенки не в 10 саженях, как сказано в статье (речь идет о статье, написанной по материалам официального расследования. – В.Ш.), а по крайней мере в 40. Если бы расстояние от корабля до стенки было только 10 сажен, то стенка бы неминуемо сгорела.
Тщетно прося помощи, кузнец объявил мне, что шуба его горит на спине и что ежели мне угодно продвигаться вперед, то он бросится в воду и оставит меня. Я подвинулся еще дюйма на два донельзя. Кузнец уже сидел на шкивах, обхватив своими руками мои плечи, чтоб я не потерял равновесия и не упал на лапы плехта.
– Вот идет шлюпка, ваше благородие! – радостно сказал мне кузнец.
Действительно, к кораблю приближалась шлюпка с офицером, но – увы! – подойдя к тому месту, где вода от жара сделалась красною, поворотила назад. Однако, слава богу, через несколько минут показалась гичка адмирала Платтера с одними гребцами и с одного маху оказалась прямо под крамболом, несмотря на то, что волосы у гребцов почти загорались (гичка была укомплектована гребцами – матросами из числа команды «Фершампенуаза». – В.Ш.).
– Иван Иванович! – кричали неустрашимые гребцы. – Ради бога, бросайтесь скорее или мы сгорим и фока-рей сейчас упадет на нас!
Я бросился мимо плехта и гички в воду и вслед за сим почувствовал удар в голову. Это ударил меня друг мой кузнец каблуком своим. Вслед за кузнецом слетел вниз и фока-рей, весь объятый огнем. Нок его, переломившись о сетки, упал возле гички. Гребцы с ужасом спешили оттабаниться и сразу, переломив три весла, миновали опасность. Но они страдали более нас, потому что наша одежда была мокрая, а их загоралась.
Все имущество мое сгорело на корабле, и на другое утро БУКВАЛЬНО (выделено И.И. Шанцем. – В.Ш.) у меня не было даже собственной рубашки. Единственным утешением мне был следующий отзыв Михаила Петровича Лазарева в следственной комиссии: «Если бы все действовали как лейтенант И.И. фон Шанц, то, может быть, корабль был бы спасен»».
Героическое поведение фон Шанца во время пожара на «Фершампенуазе» не останется незамеченным начальством, и карьера лейтенанта пойдет вверх. Именно Шанц станет одним из пионеров освоения боевых паровых кораблей в русском флоте, а затем и первым флагманом эскадры паровых линкоров и старшим флагманом Балтийского флота.
Во время пожара на «Фершампенуазе» отличилась команда корабля «Александр Невский». Этот корабль стоял на якоре рядом с горящим «Фершампенуазом», также готовясь к вводу во внутреннюю гавань. Чтобы пожар не перекинулся на их судно, моряки «Невского» вовремя обрубили якорный канат и, поставив паруса, сумели отойти от «Фершампенуаза» на безопасное расстояние, после чего всей командой приняли самое деятельное участие в спасении людей с гибнущего корабля.
Покинутый командой «Фершампенуаз» горел еще целые сутки и выгорел до самого днища. Тем временем спасенных людей разместили в береговых экипажных казармах. О случившемся в тот же день было доложено императору Николаю I, и он распорядился провести самое строгое расследование происшедшего. Сразу же начато было дознание, опросы всех членов команды от самого молодого матроса до командира и контр-адмирала Платтера: кто, когда и где находился, кто что видел и слышал. За неграмотных показания с их слов записывали присланные писари. Следствие еще только началось, а император уже стал проявлять нетерпение и требовать результатов. Предварительным расследованием Николай I остался недоволен и велел собрать суд Кронштадтского порта, который смог бы назвать конкретных виновников трагедии.