Это было до того, как я узнала, что не я держала его. Уже нет.
И снова — переход. Не шаг — провал. Не время — тяжесть. Как будто я соскальзываю с края воспоминания в бездну, где оно — живое, а я — нет. Сцена уходит, но боль остаётся. Я не покидаю их, я следую. Следую туда, где будет ещё хуже.
Ресторан. Корпоратив. Двадцать лет компании. Всё было почти как праздник. Но только почти.
Я сижу рядом с ним. В моём бокале игристое. Его бокал уже пуст. Он налил себе ещё. Я положила руку на его колено — он не отстранился, но и не ответил. Я почувствовала, как его колено дёрнулось под моей ладонью. Ещё секунда — и он уйдёт. Но я всё ещё улыбаюсь. Я верю.
Напротив — Лена. Красное платье. Тонкий ремешок, серьги, помада в тон. Слишком ярко. Слишком уверенно. Я тогда думала: "Она просто хочет казаться сильной. Я знаю её. Я знаю, как ей тяжело быть одной". Когда-то она плакала у меня на плече, потому что её бросили. Тогда я обещала, что буду рядом. Она тоже обещала.
Но теперь я вижу: она никогда не была одна. Она просто ждала, пока я отвернусь.
Когда-то она подбирала цвета под мои. Смеялась, как я. А теперь сидит напротив — и будто забрала мою кожу.
— Пойду с Анной, припудрю носик, — говорю я. Он кивает. Без энтузиазма. Лена отказывается идти с нами.
Мы уходим. Я оборачиваюсь. Она уже пересела ближе.
И я там. Я стою. Я вижу, как её нога скользит под стол. Как его лицо меняется. Как он дышит быстрее.
Я всё ещё жду, что он оттолкнёт. Но он не двигается.
Она шепчет ему: — Пошли. Я покажу тебе, как должно быть.
Он поднимается. Не колеблясь. Не оглядываясь. Как будто это нормально. Как будто я — не существую.
А я смотрю. Изнутри. Снаружи. Я — в этом. Я — это.
Но я не могу закричать. Не могу сорвать с него рубашку, остановить её руку, ударить. Я — воздух. Я — боль. Я — тишина.
...
А потом — снова боль. Но уже другая. Грязнее. Тяжелее.
И где-то внутри меня звучит глупый, жалкий вопрос: что я сделала не так? В какой момент он перестал любить? А потом — тишина. Потому что внутри уже не осталось ни слёз, ни слов. Только расколотое «почему», и в этом «почему» — я. Вся. До последнего шёпота.
Переход снова. Неожиданно, будто меня выдёргивает из жара в ледяную воду.
Подсобка. Узкий тёмный коридор между кладовкой и кухней ресторана. Пахнет вином, специями и чем-то… прелым. Пряным. Опасным.
Я стою у стены. Как тень. Как проклятие. Смотрю.
Они заходят. Он — будто за кем-то другим. Не похож на того, кто дарил мне апельсиновые дольки. Она — словно не человек, а запах, плоть и желание. Её губы — уже на его шее. Словно помет. Как метка охотника на добыче.
— Лена... — шепчет он. Но в голосе нет отказа. Только... слабость.
Она улыбается. Скользит руками по его животу, стягивает пиджак, галстук, почти рычит от нетерпения. Он не сопротивляется. Уже нет. Он сдался, как сдаются перед сном. Или перед смертью.
— Я сделаю тебе хорошо. Лучше, чем она, — говорит Лена, слизывая пот с его шеи.
Я знаю этот голос. Я слышала его тысячи раз, когда она делилась со мной секретами. Когда смеялась, играя в подругу.
Теперь её голос — нож. Глубокий. Липкий.
Она обвивает его шею руками, будто вешается на нём. Её бёдра прижимаются к нему через тонкое красное платье. Он чуть запрокидывает голову — не от потери опоры, от удовольствия. Лена чувствует это. И это ей нравится.
Она прижимается грудью к его груди. Жадно целует, водит языком по его губам, провоцируя. Его руки на её талии. Потом чуть ниже. Он стонет. Глухо, будто сам не верит в то, что делает.
Я смотрю, как он срывает с неё бретельку. Как пальцы замирают на её коже. Как платье скользит вниз. Её грудь — в его ладонях. Как раньше — моя.
Я бы задохнулась — если бы могла дышать. Но теперь я — пепел, которому тошно. От отвращения. От унижения. От ненависти. К нему. К ней. К себе.
Они сливаются, как две тени. Я вижу, как она расстёгивает его ремень, как шепчет что-то ему в ухо — и он снова стонет. Уже громче. Грязнее.
Она садится на узкий стол в глубине подсобки, откидывается назад, разводит ноги. Красные трусики — почти в цвет платья — остаются на полу.
Он входит в неё без колебаний. Без защиты. Без мысли.
Я стою. Я смотрю. Я рвусь на части. Но не могу отвернуться.