Лена стонет. Громко. Специально. Чтобы слышал каждый сантиметр стены. Он отвечает, прижимаясь к ней, толкаясь жёстко. Их дыхание — влажное, липкое, чужое.
— Ты мой, — шепчет она. — Мой. Не её.
Он не отвечает. Только двигается. Снова. Сильнее. До хруста в дереве под их телами.
Я — не Эмма. Я — не человек. Я — обида. Я — ярость. Я — пустота, оставшаяся после разрушения.
Я тянусь к ним. Хочу разорвать. Ударить. Закричать. Сжечь. Но пальцы проходят сквозь воздух. Сквозь него. Сквозь неё. Я — никто.
И это — самое страшное.
...
Мир, который только что был жарким, липким, разрывающим, вдруг сжимается в точку.
Гром. Или стон. Или я. Всё исчезает — запах вина, жар, её голос. Всё, кроме глухого эха внутри. Я падаю сквозь это эхо, как сквозь стекло. Обратно — в тусклую, лживую реальность.
Я снова в его квартире. В спальне. Тишина будто нарочно тёплая, чтобы резче резала. Он и она спят. Или делают вид, что спят. Или просто не чувствуют тяжести в комнате. Но она здесь.
Стою, как пустота. Слышу, как он дышит — ровно, будто весь мир не треснул на части.
Я не двигаюсь. Но что-то во мне — двигается. Внутри. Слишком быстро. Слишком яростно. Это не боль. Это гнев. Он пульсирует под кожей. Там, где раньше было тепло.
Настольная лампа начинает мигать. Шторы дрожат от ветра, которого нет. Воздух трескается. Ярко. Статично. Холодно.
Ваза на тумбочке падает и разбивается. Лампа гаснет. Экран телефона загорается. Телефон вздрагивает, будто его кто-то коснулся. Не упал — но едва заметно сдвинулся. Как предупреждение.
На секунду — пауза. Как перед бурей. Как вдох перед криком. А потом — звонок.
Он не просыпается сразу. Она морщится. Шевелится. Пальцы тянутся к экрану. Но он берёт трубку первым.
— Адриан Керриган? Да, извините, что так поздно. Это из полиции. У нас для вас печальное известие. Эмма Хоторн... она... погибла сегодня утром. ДТП. Мы нашли ваш номер среди её контактов.
Я слышала. Я знала. Но сейчас... они услышат меня.
Свет снова мигает. Как будто подтверждает. Как будто я — здесь. И слышу. Всё.
Тишина. В спальне. В трубке. Внутри меня. А потом — крик. Мужской. Оцепенелый. Рвущийся из груди, как чёрный дым из взорванного сердца.
Лена подскакивает. Бледнеет. Сжимает простыню. Смотрит на него — и не понимает, почему он дрожит. Почему он бледен. Почему теперь — пусто.
Он держал мою руку, когда я боялась стоматолога. А теперь — держит чужую, пока ему сообщают о моей смерти.
Но поздно. Поздно всё. Даже боль.
...
И вот она — последняя капля.
И если бы душа моя ещё могла кричать — крик этот сжёг бы стены, простыни, их воспоминания. Но я молчу. Как мёртвые молчат.
Я не проклятие. Я — напоминание.
Напоминание о том, что любовь умирает не в момент предательства. А тогда, когда правда остаётся без свидетелей.
Глава 4. Тень на стёклах
Я не знаю, как описать этот момент. Не боль. Не ярость. Даже не шок.
Пустота.
Она осела внутри меня, как пепел после пожара. В спальне пахнет потом, разогретыми телами и дешёвыми духами. Но теперь этот запах — неважен. Он тонет в новой тишине. Абсолютной. Как будто мир на мгновение перестал дышать.
Лена застыла. Её пальцы всё ещё сжимают простыню, грудь резко поднимается от сбивчивого дыхания. Но в глазах — непонимание. Пока ещё.
А он — будто выдохся. Словно всё, что было в нём живого, вытекло в тот миг, когда голос из телефона произнёс моё имя.
Он опускает трубку. Руки дрожат. Глаза — пустые. Он не смотрит на неё. Смотрит в никуда. И вдруг, почти шепотом, но так, что каждое слово — как удар, он произносит:
— Эмма… её больше нет…
Голос умирает, как свеча на ветру.
Лена медленно моргает, как будто не может воспринять смысл сказанного. А потом… осознаёт. Понимание приходит не сразу — оно продирается сквозь страх, сквозь привычку быть «рядом», сквозь тонкую плёнку лжи, в которой они оба застряли.
— Что?.. — её голос еле слышен. — Подожди… ты… ты хочешь сказать… она… умерла?..
Он кивает. Не глядя. Не вслух. Просто — кивает.
И вот тогда Лена бледнеет. Настояще. До пепельного цвета. Простыня в её руках рвётся — она даже не замечает. Потому что всё, что казалось тайной, скрытым, почти игрой… теперь — не имеет значения.
Теперь — только смерть.
И пустота, в которую они оба упали — по-своему. Он — в вину. Она — в страх. Я — в забвение.
«Эмма… её больше нет…»
Это прозвучало тихо. Но я услышала всё. Каждый оттенок. Каждую дрожащую ноту. И ни одна из них не была любовью. Ни одной.
Он не произнёс «моя невеста». Не «моя Эмма». Он сказал — «её больше нет».
Как будто это просто факт. Как потерянный зонт. Как порванный билет. Как испорченная запись в календаре.