— Возможно, он и должен обойти их всех как новый шеф резидентуры, — предположил я.
— Правильно, — сказал Розен. — Ему нет еще и сорока, а он уже шеф резидентуры. Наверняка хочет со временем стать директором.
А мне Хант, когда мы встретились, понравился. Невысокий, ладно скроенный, аккуратный, он был похож на военного. На его длинном остром носу около самого кончика была впадинка, указывавшая на то, что он хороший стрелок. Он был, безусловно, из тех, кто не ходит вокруг да около, а идет прямо к цели.
— Рад познакомиться с тобой, Хаббард, — сказал он. — Нам придется немало вместе построить. Я сейчас обхожу кое-кого из магнатов в нашей Фирме, чтобы нам позволили укрепить резидентуру. Они все поднимают крик: «Прячьте ожерелье из ракушек! Ховард Хант снова идет в рейд!» Но это действительно так, Хаббард. В разведке, если хочешь действовать эффективно, имей ДЕНЬГИ.
— Дассэр.
Он взглянул на свои часы жестом хорошо отработанного салюта.
— Так вот, приятель, — сказал он, — мы должны хорошенько узнать друг друга, но на данный момент у меня есть к тебе просьба.
— К вашим услугам.
— Отлично. Добудь мне приглашение на сегодня к Хью Монтегю.
— Дассэр. — Но я отнюдь не был уверен, что смогу выполнить его просьбу. Почувствовав нерешительность в моем ответе, он добавил:
— Если у тебя не получится, я всегда могу сделать это сверху. Я не преувеличиваю, говоря, что директор Даллес и Дикки Хелмс мои друзья, а я знаю, что они там будут.
— Ну, это был бы более верный путь, — признался я.
— Да, — сказал он, — но я предпочитаю быть обязанным тебе, а не мистеру Даллесу.
— Я понимаю, — сказал я.
— Заодно добудь мне приглашение и на ужин, — добавил он.
Как только он ушел, я позвонил секретарше Проститутки Маргарет Паг.
— Не знаю, хотим ли мы приглашать мистера Ханта, — сказала она. — Уж очень он всюду лезет.
— А вы не могли бы это сделать в качестве одолжения мне?
— Я понимаю. — Она вздохнула. Этот звук о многом говорил. Ей было шестьдесят лет, и она была профессиональной скрягой. Однако всякий раз в разговоре с ней я старался сказать ей что-нибудь приятное, и она вела этому счет.
— Я в настроении выслушать хорошую шутку, — сказала она. — Расскажите что-нибудь.
Утром Кросби рассказал мне анекдот в двух фразах, но я не был уверен, что он ей понравится.
— Почему баптисты не занимаются любовью стоя? — спросил я ее.
— Почему же?
— Потому что со стороны могут подумать, что они танцуют.
— Ох какой же вы испорченный! — воскликнула она. — О Господи, Господи, Господи! — Но произнесла она это веселым тоном. — Я постараюсь выполнить вашу просьбу. Дам возможность Ховарду Ханту пообщаться с нашими сливками. Когда Хью станет просматривать список гостей — хотя он всегда делает вид, будто этим не занимается, — я скажу, что это моя инициатива: надо дать вам возможность получше начать в Южной Америке. Так что, Гарри, не признавайтесь, что это исходило от вас. Ни при каких обстоятельствах. Хью считает, что со мной не сладишь. Я это серьезно, — сказала она, словно догадываясь, что я улыбаюсь (а я и улыбался), — так что держитесь такой линии.
— Клянусь.
— Хью не терпит, когда его друзья действуют через меня.
— Я же поклялся.
— О, вы и понятия не имеете, — сказала она, — сколько я с вас за это возьму.
4
— На прошлой неделе, — начал Проститутка, — мы провели экскурсию по шпионажу. В этой области основу составляют факты. А сегодня я намерен вступить в более сложный мир контрразведки, основанный на лжи. Или, может быть, следует сказать: на вдохновении? Актерами в этом театре выступают авантюристы, аристократы и психопаты. Но они составляют лишь половину команды. Менее видимая часть контрразведки — это система поддержки, готовая уделять бесконечное внимание деталям. Соответственно подлецы и ученые тесно сотрудничают друг с другом. При этом возникают сложности, которые нельзя недооценивать. Так, честный человек чувствует себя в безопасности, пока он не врет (так как ему редко приходилось иметь дело с неправдой), а врун чувствует себя в безопасности, пока по глупости не поведет себя честно. Стопроцентного вруна поймать нельзя. К примеру, он может сказать, что во вторник вечером сидел с молодой дамой в опере в ложе номер четырнадцать, а когда вы скажете ему, что этого быть не может, так как ложа номер четырнадцать принадлежит одному вашему знакомому, который во вторник вечером, как всегда, сидел там один, ваш врун посмотрит вам в глаза и заявит, что никогда не говорил, будто сидел в ложе номер четырнадцать, — он сидел в ложе номер сорок, и произнесет это столь безоговорочно, что вы ему поверите. Так что вруну ничуть не труднее жить, чем честному человеку.
Меня поразило веселье, охватившее набобов. Они рассмеялись так, будто юмор был частью их личного достояния.
— Контрразведка, конечно, не роскошествует и не допускает бескрайней фантазии. Наоборот, мы почти всегда говорим правду, но прикрываем ее зонтом великой лжи. Мы делаем вид, будто агент, передающий секреты нашей Фирмы противнику, находится у них на службе, тогда как на самом деле он служит нам. Это беспрепятственный контршпионаж. Мы сталкиваемся с ним, однако, больше в теории, чем на практике. И мы, и КГБ так хорошо навострились в своей работе, что нам стало трудно удачно друг другу врать. Если какой-то поляк говорит нам о своем желании стать перебежчиком и перебраться в Америку — таких примеров многие из нас знают предостаточно, — мы говорим ему, что надо заработать крылышки для перелета через океан: пусть годика два поработает в своем министерстве в Варшаве в качестве нашего агента. Предположим, он соглашается. В тот момент, когда он это произносит, мы обязаны ему не поверить. Не маячил ли он уже перед нами? Мы его проверяем. Мы просим его добыть информацию, которая явно вне пределов его досягаемости. Если он не подстава, он должен прийти к нам и признаться, что такую информацию добыть не может. Или же он вдруг добывает информацию. Мы знаем, что она точная, так как уже получили данные из других источников. Тогда мы подвергаем нашего перебежчика дальнейшей проверке. Он снова должен пройти тест и показать, что умеет добиваться успеха, тем самым он проваливается в наших глазах. Мы от него отказываемся? Нет. До тех пор пока КГБ, как нам кажется, считает, что водит нас за нос, мы имеем в нашем распоряжении инструмент. Мы можем направить русских по ложному пути, прося у агента добыть документы, которые подтверждали бы ошибочные выводы русских о наших нуждах. Это, конечно, дело деликатное. Тут нельзя пережимать, иначе русские поймут, что мы играем с ними в кошки-мышки при помощи их агента.
Я услышал вздох? Сложности такой работы ничто в сравнении с реальной ситуацией, в которой ты оказываешься. Существует множество разных игр, и контрразведку ограничивает в них только наличие человеческих ресурсов. Целая орда разведчиков проверяет ценность того или иного секрета, который мы передаем другой стороне, жертвуя им ради того, чтобы продвинуть противную сторону по ложному пути. Столько опытных людей должно быть задействовано в рассмотрении правдоподобности этой рассчитанной лжи, что операции контрразведывательного характера проводятся, лишь когда речь идет о самых высоких ставках. От такой деятельности несет не вонючей серой, а запахом горящих от перегрева наших сетей.
К моей великой досаде, назначенный шеф резидентуры в Уругвае счел именно этот момент самым подходящим, чтобы раскрыть рот.
— Могу я сказать? — произнес он.
— Пожалуйста, — ответил Проститутка.
— Меня зовут Ховард Хант, я только что вернулся после работы в Токио в качестве офицера по тайным операциям в Северной Азии, следующее назначение — шеф резидентуры в Монтевидео, и если вы позволите прервать вас…