Вечером, после ужина, мы отправились в ночной клуб. Предложение исходило от Киттредж, Хью противился, но она настояла. Беременность сделала ее настойчивой. В новом кафе-баре под названием «У Мэри-Джейн» выступал некто Пенни Брюс, и Киттредж захотелось его посмотреть.
Монтегю сказал:
— В кафе-баре? Вполне достаточно было бы назвать это либо кафе, либо баром.
— Хью, мне безразлично, как это называется. Я хочу туда пойти.
Ее подруга — соседка по комнате в университетском общежитии — написала в письме, что от этого комика «животики можно сорвать». И Киттредж загорелась любопытством:
— Ни разу за все четыре года учения в Рэдклиффе я не слышала от нее такой оценки.
— Почему-то я уверен, что из этого вечера ничего хорошего не получится, — сказал Хью.
«У Мэри-Джейн» свет был резкий, звуковая аппаратура всхлипывала, а сценой служило маленькое возвышение, выкрашенное черной краской. Напитки были дорогие, и мы сидели на складных стульях. Я помню, Монтегю жаловался на то, что виски с содовой обычно стоит доллар пятьдесят центов, тогда как здесь это стоило минимум два.
— Возмутительно, — довольно громко заявил он.
Поскольку мы пришли до начала второго отделения, у нас было время осмотреться. Хотя большинство пар составляли явно служащие, я прикинул, словно был сотрудником Бюро персонала Фирмы, что ни один из них не мог работать у нас: не подошел бы. Слишком уж они держались — в голову пришло новое слово — вседозволенно. Словно все знали некий хитрый секрет.
Огни притушили. Луч прожектора выхватил микрофон на подставке, а за ним — черный задник. На сцену вышел стройный молодой человек с коротко остриженными курчавыми волосами, в пиджаке и брюках из грубой ткани. Если бы не глаза навыкате и изможденное серое лицо, его можно было бы назвать приятным. Его встретили бурными аплодисментами.
— Добрый вечер, — сказал он. — Очень мило. Спасибо. Премного благодарен. Вы потому меня так встречаете, что первое отделение было хорошим? Да, по-моему, сегодня все прошло удачно. Да. И кое-кто даже остался на второе, верно? Да, вон вы там, — сказал он, указывая на какого-то мужчину, — вы были на первом отделении, как и ваша девушка. — Мужчина и женщина усиленно закивали. — И вы тоже, — сказал он, указывая на другую пару. — И вы. И еще несколько человек сидят там в глубине. — Он умолк. Он выглядел вялым и на редкость унылым для комика. Голос был мягкий, бесцветный. — Да, — продолжал он, — первое отделение было потрясающе удачным. Собственно, я сам так считаю, потому как я даже кончил. — И он понуро уставился на нас.
Аудитория восторженно — и даже испуганно — охнула. А Киттредж издала какой-то уж совсем неожиданный звук. Словно лошадь, вдруг увидевшая встречную лошадь с мертвецом в седле.
— Да, — сказал Пенни Брюс, — я кончил и еще не пришел в себя. Ах, ребята, ведь надо, чтоб он вторично встал.
Никогда еще я не слышал, чтобы в ночном клубе так смеялись. Казалось, в здании полопались трубы. Смех змеей скатывался с людей, начинал жить сам по себе — лаял, задыхался, взвизгивал.
— И-и-и-и! — заливалась какая-то женщина.
— Да, — продолжал Ленни Брюс, — придется признаться. Не так-то просто во второй раз поставить его. Я, девочки, посвящу вас в один секрет. Мужчины далеко не всегда хотят повторить. Да, я вижу, как некоторые из вас, ребята, кивают. Честные люди. Вы со мной согласны. Тяжело, верно? Я хочу сказать, посмотрим фактам в лицо: поставить его снова — значит утвердить свое эго.
Зал взорвался. Загремели аплодисменты. Меня тоже залихорадило. В публичном месте чужие люди говорили о том, в чем я не слишком разбирался, но разве в ту ночь, которую я провел с Ингрид, она не намекала, что хочет еще? Я вновь ощутил весь жар и весь холод того номера в берлинской гостинице, равно как и страх, гнавший меня из этого номера. Сейчас же я не знал, хочу я оставаться в этом клубе или нет. Чем все это кончится? Глаза Киттредж, освещенные прожектором, сверкали. Лицо Проститутки казалось каменной маской. А Ленни Брюс, похоже, сбросил с себя усталость. Он словно бы являлся живым подтверждением той истины, что человек, отдающий частицу своей жизни аудитории, в свою очередь черпает в ней жизнь.
— Да, — говорил тем временем Ленни Брюс так, словно обращался к близким друзьям или интимным советчикам, — я делаю это вторично ради вас. Дамы, рекомендую вам внимательно следить за вашим дружком, когда он по какой-то причине откажется повторить. О, уж он вам наврет, наговорит всякого. «Детка, — скажет он вам, — я не могу из-за атабрина». — «Атабрина?» — переспросите вы. «Да, — скажет он, — нам в южной части Тихого океана дают атабрин, чтобы предохранить от малярии, но, когда мы шли в армию, нам об этом никто не сказал. А эта штука меняет цвет семени. И это заметно, когда трахаешь во второй раз. Оно становится желтым! Семя становится желтым. Как гной!» Да малый что угодно наговорит, только бы не стараться вторично. Что угодно, лишь бы жена не додумалась до истины. Поверьте, разве не в этом дело? Разве не в том, чтобы соврать жене? Разве не это имеют в виду все краснобаи, говоря, что брак — это таинство? Но мы-то знаем. Брак — это высшие курсы вранья!
Проститутка потянулся к карману, чтобы расплатиться по счету, и Киттредж тотчас положила руку ему на локоть. Взгляды их встретились.
— Я не хочу, чтобы все смотрели на нас, когда мы будем уходить, — сказала она.
— Возможно, ребята, мы с вами выработаем принцип, — тем временем продолжал свое Ленни Брюс. — Никогда не говорите жене правды. Ибо биологически доказано: женские уши не воспринимают правды. Женщины вас просто прикончат, если вы будете им говорить все как есть. Так что врите сколько влезет. Каковы бы ни были обстоятельства. Предположим, вы переспали с новой девчонкой в вашем доме, на вашей двуспальной кровати — жена ваша на день уехала, и вы с девчонкой устроили настоящий штуп. И вдруг — хотите верьте, хотите нет — входит жена…
— А что такое штуп? — шепотом спросила Киттредж.
— Это на идиш, — сказал Проститутка.
— О-о, — выдохнула Киттредж.
— Вы расстарались, наяриваете вовсю и вдруг оказываетесь в западне! Причем на супружеской кровати! Что же вы делаете? — Последовала долгая пауза. — Вы все отрицаете. — Он снова помолчал, давая зрителям время посмеяться. — Ну да, отрицаете. Придумайте для жены любую дурацкую историю. Скажите, например, что вы только что вернулись домой и видите: в вашей постели лежит голая девчонка. «В самом деле, душенька, лежит и трясется от малярии. Поверь, она была вся синяя от холода. Она умирала. Спасти ее можно было только с помощью тепла моего тела. Только так, душенька, можно вернуть человека к жизни, когда он промерз до костей». И врите, врите, потому что в браке приходится врать.
— Знаете, — произнес Проститутка звонким голосом, явно не заботясь о том, что его слышат вокруг, — я впервые понимаю, чего боялся Джо Маккарти.
— Тише! — предупредила Киттредж, и я не знал, что означают два маленьких ярких пятна, появившихся на ее щеках: то ли комик ее разозлил, то ли Проститутка.
— Конечно, — продолжал Ленни Брюс, — вы можете сказать, что врать нас научили апостолы. Они условились всем рассказывать, как Христос накормил их хлебом и вином. «Ну да, — говорили они, — мы же ели его плоть. Пили его кровь. Так что будьте хорошими христианами, поняли?» — Ленни Брюс присвистнул. — Трудненько было такое проглотить. Не думаете же вы, что все мигом поверили, правда? Да первый малый, который об этом услышал, наверняка сказал: «Дайте-ка мне лопату — я хочу отсюда выбраться. Что за чертовщину они тут мелют! „Вкуси моего тела, отведай моей крови“. Послушайте, я же не каннибал!»
Аудитория рассмеялась, хотя и несколько смущенно. Слишком быстро на них все это вываливали, и голос Брюса звучал резко. Две женщины поднялись и покинули зал. Следом за ними вышел мужчина.
— Сэр, — сказал Ленни Брюс, — когда будете выходить из мужской уборной, не забудьте оставить чаевые. Чтобы швартцер знал, что вы не скряга!
Дверь с грохотом захлопнулась.
— Любитель помастурбировать, — сказал вслед Ленни Брюс.